(Окончание. Начало в номере за 5 декабря).

32.

- Ничего не знаю, никого не трогал. - Задержанный твердил эти слова снова и снова, почти без интонации, как машина. Он сидел на стуле, сгорбившись и глядя в пол. Слова оперативников будто не касались его сознания. Кравец подошел и навис над ним.

- Вышака решил намотать?

Кислицын на мгновение будто проснулся, быстро ответил:

- Вышака сейчас не дают.

- Соображаешь! Значит, есть за что?

Но задержанный опять погрузился в транс. С ним творилось непонятное. Кожа лица темнела на глазах, приобретая густой коричневый оттенок, губы исчезли, превратившись в две едва различимые белые нитки.

- Ни-че-го не зна-ю, ни-ко-го не тро-гал...

Степанов вдруг понял, кого видит перед собой. По словам Кати, в тот роковой вечер она оказалась в руках странной и страшной механической куклы, глядящей словно вовнутрь собственного отключившегося сознания.

33.

- То, что вы его вычислили - очень замечательно! - Следователь Бочарников раскрыл папку уголовного дела. - А как будем доказывать? Изнасилование и покушение на убийство Катерины еще как-то привязывается. Потерпевшая запомнила номер мотоцикла, на опознании указала на нашего подопечного. Со школьницей хуже. Улик никаких. Про нападение в сквере я и не говорю. Какие будут соображения, товарищи сыщики?

- Сын Кислицына пояснил, что отец уехал из дома около шести, - сказал Матвиенко. - А жена говорит, что на работу за ней он заехал в половине восьмого, дожидаться пришлось. Где полтора часа мотался? Это раз. Труп девочки обнаружен точно на том же месте, куда он привозил Катю убивать. Это два...

- Знаю, - перебил Бочарников. - Но на умозаключениях обвинение не построишь. - Он перелистал дело. - Черт, не за что зацепиться! Есть тут, правда, один нюансик, но тоже... вилами по воде. Я на допросе допытывался у жены нашего героя про всякие подозрительные мелочи. И когда я ее сильно допек, она вспомнила, что зимой у супружника пропала перчатка. Перчатки она сама ему покупала - хорошие, меховые. А тут одной нет. Стала спрашивать - буркнул, дескать, потерял. И все. И получается, что пропажа обнаружилась буквально через пару дней после того, как нашли труп девочки. Логично предположить, что где-то там он перчатку и посеял. Например, когда тащил труп от дороги в кусты.

Кравец хмыкнул.

- Да уж, точно - вилами по воде.

- А другого у нас все равно ничего нет.

- Перчатку при осмотре места происшествия могли не найти, потому что ночью пурга была, ее и замело, - вставил Матвиенко.

- Так значит он ее потом увел от греха, - заключил Кравец. - Дурак, что ли, вещдок оставлять!

- Э-эх, вот бы нам эту перчаточку отыскать, - помечтал Бочарников.

- Так она нас там и дожидается, - отмахнулся Кравец.

- Найдем - не найдем, а попробовать стоит, - сказал Степанов. - Взять солдат в военной комендатуре и весь тот квадрат шаг за шагом...

34.

Лес изменился неузнаваемо. Снег сошел, и заросли теперь стояли сиротливо-прозрачные, насквозь продуваемые зябким апрельским ветром. Земля под ними еще не проросла первой травой.

Воины попрыгали с комендантского грузовика. Кравец построил их в шеренгу и начал инструктаж.

- Рассредоточиваемся на два метра друг от друга. Движемся цепью - нос в землю. Каждый сантиметр обнюхивать. Перчатка из коричневой кожи, с насечками на тыльной стороне...

Сержант на правах «куска» присоединяться к остальным не спешил, торчал в кузове, заткнув пальцы за приспущенный ремень и лениво оглядывая окрестности.

- Чего ее искать-то? - подал он голос с высоты. - Вон ваша перчатка валяется.

Матвиенко чертыхнулся, шагнул в кусты и поднял находку.

- Понятые! Сюда!

- Я ж тебе говорил, что чудеса случаются, - подмигнул Степанов Кравцу. - А ты не верил.

- Просто дуракам везет. Что и обидно.

35.

Бочарников поморщился. Комната для допросов в ИВС Приреченского ГОВД провоняла перегаром паршивого табака и немытым человеческим телом.

Сержант ввел арестованного и удалился. Лицо у Кислицына окончательно почернело, щеки ввалились, а глаза оставались стеклянными и пустыми. Его приходилось содержать в отдельной камере, потому что другие арестованные, прослышав по «тюремному радио» о том, за что закрыли нового сидельца, орали, не переставая:

- Дай его нам, начальник! Дай!

Кислицын, как сомнамбула, опустился на привинченный к полу табурет и погрузился в привычный транс. На все разговоры следователя у него теперь был один ответ - мертвое молчание.

Бочарников постучал ладонью по столу.

- Кислицын! Очнитесь. Можете и дальше изображать немого. Но меня-то послушайте. Вот протокол опознания. Вашей жене предъявлены три мужские перчатки, в том числе обнаруженная на месте, где был найден труп девочки. Вы меня слышите? Жена перчатку опознала. А также ее опознали ваши знакомые Конюхов и Фомин. Перчатка, Кислицын, принадлежит вам. Как же она оказалась поблизости от трупа, если вы утверждаете, что в том месте никогда, ни до, ни после, не бывали?

Арестованный молчал. Но отрешенное выражение на его лице начало меняться. Сквозь окаменевшую маску вдруг отчетливо проступило смятение.

- Отчего же после не съездили за пропажей? - Бочарников навалился на стол. - Могли ведь догадаться, где обронили. Побоялись? Или решили, что мы перчатку нашли, и затаились? А когда поняли, что вас не подозревают, успокоились. Или все-таки ездили, да тоже в снегу не отыскали?

Тишина длилась несколько минут, и следователь не спешил ее нарушать. Кислицын согнулся на стуле, будто сдерживая рвоту. Мерзость, сжигающая его изнутри, рвалась наружу. Но торопить ее не стоило.

- Побоялся... - Голос обвиняемого впервые за много дней обрел живую интонацию. - Я к тому месту приближаться не могу... когда оно не черное.

- Черное? В каком смысле?

- Там, на дороге... в кустах... Оно иногда становится черным. Я три года назад проезжал мимо и увидел. Сперва ничего не было, а потом чернота... А когда оно черное, я не могу на них смотреть... на женщин. На девочек особенно... Потом все проходит. Но я помню...

- И что же это такое, в кустах?

- Не знаю. Но я всегда чувствую, когда оно появляется, где бы ни был...

- Послушайте, Кислицын, - сказал следователь. - Возможно, вы сейчас валяете дурака. Но если нет, вас не только судить, вас лечить надо. Когда оно не черное, самому разве не страшно?

- Мне... да, страшно... очень! - Обвиняемый впервые взглянул следователю в глаза. - Я хотел повеситься, но не смог.

- Сейчас оно не черное?

- Нет. Сейчас нет. Поэтому я могу рассказать... Я все расскажу.

- У вас были сексуальные проблемы? Почему не удался половой акт с девочкой в машине?

- Она кричала. Она все время так кричала - я чуть не оглох. Я не смог... Меня не расстреляют?

Бочарников откинулся на спинку стула. Как все просто, оказывается. - Нет, не расстреляют. Это я могу вам гарантировать. У нас мораторий на смертную казнь.

36.

Среди ночи Бочарникова разбудил телефонный звонок. Он, стараясь не потревожить жену, сполз с постели и поспешил в прихожую, где стоял аппарат.

- Слушаю.

- Андрей Александрович, это дежурный по ГОВД. Извините, что в такое время. Но тут ЧП с вашим подследственным из Индустриального.

- Что стряслось?

- Он... повесился.

- Черт! - Бочарников окончательно проснулся. - Прошляпили?

- Он ведь один в камере. Дежурный в ноль часов пошел с проверкой - все, вроде, в норме, сидит на нарах. Попросил сигарет, дежурный ему дал своих. Зверюга, а как-то жалко. После вашего ухода слезы лил. Минут через сорок опять проверили, глянули в глазок, а он на своем трико висит. Завязал за решетку, за которой лампочка, и удавился.

- Я сейчас. - Бочарников положил трубку, молча постоял в темноте. Ну вот и все. Никаких экспертиз и обвинительных заключений. Приговор вынесен и приведен в исполнение. Смертной казни у нас теперь нет. Но твое черное место забрало тебя, Кислицын. Его не обойдешь, от него не спрячешься. Будь ты «отморозком», за «баксы» отстреливающим свои жертвы, махнуть бы рукой - собаке собачья смерть! Но ты был... Бог знает, кем ты был до того, как тебя подкараулило твое черное место. Но раз у тебя хватило духа самому свершить над собой суд... что ж, так даже лучше. Для всех.

Бочарников вернулся в комнату и, не зажигая света, начал одеваться.

37.

Выйдя из отделения, Степанов, Кравец и Матвиенко задержались на автостоянке. По-весеннему непроглядную темноту, окутавшую поселок, с трудом разреживали освещенные окна домов и нечастые фонари.

Кравец, зажмурившись, втянул ноздрями прохладный воздух.

- У-у, как первой зеленью пахнет!

- Так я не понял, ты чего приезжал? - спросил Степанов.

- Ты когда в управу возвращаешься?

- Денек еще поторчу и айда.

Кравец вздохнул.

- А у нас в Приреченске наколки сразу по двум мокрухам. С утра и закручусь. Глядишь, премия отломится. За маньяка-то нашего нам теперь, кроме плюх, ждать нечего. Не доглядели, не обеспечили...

- По-дурному как-то получилось, - согласился Степанов. - Я не в смысле премии, я вообще.

- Хорошо хоть доказательства есть, - поддакнул Матвиенко. - А то на нас бы еще и наехали - загнобили невиновного!

- Где твоя машина? - спросил Степанов Кравца.

- Я ее отпустил.

- В Приреченск не едешь?

- Говорю же, с утра.

- Да чего там неясного?! - Матвиенко хохотнул. - Как ни крути - гора с плеч! Завтра снова запрягаться, а сейчас категорически предлагаю расслабиться. Когда еще вот так вместе соберемся? Товарищ начальник криминальной милиции меня в основном будет на ковер к себе вызывать. Ты, Костя, из управы своей станешь по телефону понужать: раскрываемость давай! А у меня дома спирт имеется. Медицинский.

- Только, чур, песен не орать, - сказал Степанов. - А то кто-то в прошлый раз полковнику настучал. Игорек, как это мы в своих рядах подсадную утку проглядели?

- Это не наши. Это из администрации один. У него на меня зуб... Да пошел он!

Они дружно запрыгали через лужи.