НЕ ПЕРЕСТАЮ ВСЮ ЖИЗНЬ УДИВЛЯТЬСЯ, почему мне так невероятно везет на интересные встречи. Еду как-то по Москве на такси. Разговорились с водителем. Узнав, что я хабаровчанин, он спросил:

- Случаем вы не встречали там Сергея Красноштанова?

- Знаю, он профессор, знаю и жену, она директор музея литературы! А вы кто ему?

- Дядя, родной.

Сижу в номере гостиницы. Я - делегат съезда писателей. Явился молодой человек, пригласил меня на встречу с членами редакции «Лесной промышленности». Разговорились, он восхищался дальневосточной тайгой, повторял, что отдал бы все, лишь бы ее увидеть. Спустя год совершенно случайно встретился с ним на улице Москвы. Был он с женой.

- Вы помните меня? - спросил молодой человек.

- Да. Все мечтаете увидеть тайгу?

- Мечтаю.

- В чем же дело? Бросили бы эту Москву!

- Я готов на все, но вот она... - он взглянул на жену.

Через год молодой человек все-таки распрощался со столицей, появился в Хабаровске и сделал себе имя. Это Борис Резник.

Однажды мне заявили: «Поедешь в Москву, тебе надо полечиться в больнице. Договоренность об этом есть». А я тогда был после тяжелой болезни, у меня практически отнялась речь. Никто не знал, получу ли я существенную помощь от «кремлевки» или нет. Все хлопоты взяла на себя моя сестренка Людмила, она же повезла меня в Москву. Встреча в аэропорту с сотрудниками больницы мне не понравилась: они считали меня трупом, положили на каталку...

Когда оформляли в больнице документы, я услышал в разговоре имя Евдокии Гаер. Вот, оказывается, кто был моим благодетелем! «Ну, спасибо, Дусенька, ты сделала еще одно доброе дело», - улыбнулся я. Дусю Гаер я знал еще по Сахалину. Была она тогда совсем девчонкой.

Моим лечащим врачом оказался симпатичный молодой человек, веселый, общительный. В первые дни он держал меня в строгом режиме: лежать, не вставать. Но, в конце концов, разрешил выходить на прогулки. Общаться на них было не с кем. Больничный люд не покидал свои палаты. Как-то разговорились с буфетчицей. Спросил ее, кто из известных людей сейчас пребывает в нашем отделении.

- Все известные, тут не бывает неизвестных, - отвечает она. - В соседней с вами палате, например, лечится известный журналист, работает в «Советской России».

- Я знаю, он заведует отделом культуры.

- Вы заходили к нему?

- Нет, но зайду.

Она начала рассказывать о народном артисте СССР, которому «героя» дали к девяностолетию, какой он душка, какой интересный старик.

- Ну, еще лечится Наталья Сац, про которую телевидение рассказывает целыми днями. А чего про нее распространяться, про такую?

- Какую?

- Да придирается она ко всему: все ей плохо, никак не угодишь. Еда-то у нас какая...

- Ресторанная!

- Вот-вот! Вкуснятина, а ей не по душе. Избаловали ее мужчины. Сюда к ней приходят молодые, муж тридцатипятилетний.

- Вы так моете косточки ей, бедной, что я позабыл, где нахожусь, в кремлевской больнице или на...

- Что «кремлевка», что деревня, всюду женщины не переносят женщин, которые хотят быть лучше других, - заметила буфетчица. Интересно, что она потом обо мне, нанайском писателе с Дальнего Востока, рассказывала?

Жизнь в больнице размеренная. После завтрака приходит медсестра и уводит к очередному врачу. Медсестра молодая, длинноногая, красивая. Навстречу идут такие же модели.

Врачи старше медсестер, но тоже выглядят ого-го. У всех врачей куча аппаратуры, они меня опоясывают проводами и, уткнувшись в экраны, молчат.

- Вы врачи или инженеры? - пристаю я к каждой.

- А мы сами уже не знаем, кто мы, - серьезно отвечают мне. А одна юмористка засмеялась:

- Девчонкой я мечтала стать машинистом паровоза, теперь, думаю, мечта моя сбылась...

Я установил сам себе режим: подъем в семь, бег, гимнастика до восьми на природе, душ и загорание у открытого окна. Солярий на окне - хорошая придумка, рекомендую ее всем.

После обеда я свободен до ужина. Брожу по огромной территории больницы, наблюдаю за главными воротами, только через них могут проникнуть машины в «кремлевку». Есть запасные проходные, через них пропускают единичные машины. Не просто попасть на территорию больницы не только машинам, но и простым посетителям, для них существуют специальные пропускные пункты.

Нагулявшись вдоволь, возвращаюсь в палату, где меня ждут свежие, ароматные фрукты, чай с печеньями. В какой еще больнице так ужинают?

Кстати, меню тут меняется каждый день, блюда всегда разнообразные и изысканные. Рай, а не больница! Чистота в палатах, в коридорах, в небольшом спортивном зале с гимнастическими снарядами. Так что я поразился, когда увидел ночью в ванной огромных черных тараканов. Оказывается, они вольготно чувствуют себя даже в изысканной кремлевской больнице.

Большая часть дня у меня была занята чтением книг. Библиотека богатая, и я очень обрадовался, наткнувшись на книгу Бориса Можаева «Мужики и бабы», за которую он получил лауреатство. «Ну, здравствуй, Боря, рад с тобой встретиться», - сказал я тихо. Мы с Борисом Можаевым много лет дружим, дружба наша крепкая, испытанная. Мне так захотелось позвонить, сказать, что я рядом, хотел бы с ним поболтать. Не позвонил, дал себе слово: пока буду лежать в «кремлевке», не побеспокою ни одного москвича-писателя.

Наконец-то познакомился с соседом, сотрудником газеты «Советская Россия». Он лежал на кровати, прикованный какой-то суставной болезнью, обложенный газетами. Рядом стоял телефон, который не давал ему расслабиться, затосковать. Мы поговорили с соседом вдоволь. Он попросил написать что-нибудь для газеты.

Я пообещал и когда написал статью, стал искать пишущую машинку. Медсестры подсказали, что в больнице есть машинописное бюро.

Я нашел это бюро. Огромный зал был заполнен грохочущими пишущими машинками, за ними сидели молоденькие прелестные создания. Одна из них согласилась перепечатать мой материал. Оказывается, даже о машинистках для пациентов тут позаботились!

А вскоре у меня возникла проблема с зубами. Они требовали капитального ремонта. Врачи взялись за нижнюю челюсть, подчистили для протеза.

- Какой будем ставить протез? - спросила врач.

- Общенародный.

- He хотите золотой?

- Вы что, шутите?

- Нисколечко, столько людей просят.

- И вы им ставили?

- Просьбы больных мы всегда удовлетворяем.

«Да, живете вы тут, в Москве, - подумал я недобро, - надо же - золотые челюсти».

- Я не могу вставить золотой протез по двум причинам. Нет таких денег. И я хочу жить.

- При чём тут жизнь?

- Молодчики «засветят» мою золотую челюсть, и мне крышка. Если в Москве не укокошат, то в Хабаровске - обязательно. Нет, я хочу жить.

Врачи сделали мне такой изящный стальной протез, просто загляденье. Я находился в больнице уже полмесяца, и все мне стало надоедать. Я начал считать дни, когда покину эту обитель.

- Да вы что? - удивился мой врач. - Вы серьезно?

- Куда серьезней! Я приехал лечиться, а меня только обследуют без конца. Вы даете мне те же лекарства, которыми лечит мой хабаровский невропатолог. Условия у вас райские, я даже загорел, как в Крыму, занимался спортом выше головы и чувствую себя помолодевшим. Мне от вас больше ничего не нужно.

- А я-то думал вас оставить еще на полмесяца, ведь вы приехали издалека.

На второй день после этого разговора узнал, что мой врач приболел. На замену ему пришла молодая девушка-врач. Она была так застенчива, что даже краснела, разговаривая со мной. Никогда не встречал таких застенчивых москвичек.

На второй день она, однако, расхрабрилась и спросила:

- Григорий Гибивич, вы меня не помните?

Я удивленно уставился на нее: не свихнулась ли...

- Откуда я могу вас знать?

- Помните, вы приезжали в Селихино?

- Да, в качестве носильщика вещей жены.

- Вы выступали в нашей школе.

- Да, выступал.

- Когда все ринулись к вам за автографами, у меня ничего не оказалось под рукой, кроме учебника литературы.

- Так вы селихинская?

- Да. Этот учебник литературы я вожу теперь с собой. Он у меня здесь, в Москве.

- Я уже не помню, как вас зовут.

- Лена Тимошина.

- Неудивительно ли, Леночка, что девочка, стоявшая в очереди за автографом в Селихино, лечит теперь меня в кремлевской больнице?

- Сама не ожидала такого!

Боже мой, девчушка из Селихино работает в кремлевской больнице! Какая молодчага! Попасть на работу в такую престижную больницу могут только яркие, талантливые врачи. Девочка из провинции добилась этого.

Сколько же еще наших юных дарований прижилось в Москве, вливая в нее нашу дальневосточную кровь? В недавнем прошлом хабаровские писатели шутили: «Да, не выжили бы московские писатели, если бы не наша Хабаровская писательская организация... Только благодаря нам они и живут. Мы их поддерживаем, подбрасываем наших: Андрея Пришвина, Николая Шундика, Римму Казакову, Петра Проскурина, Анатолия Ткаченко, Бориса Можаева...» А разве не так?

Выздоровел мой лечащий врач, явился на работу. А Леночка Тимошина исчезла. Я так и не успел с ней толком поговорить, узнать, как она оказалась в «кремлевке».

Возвратившись домой, я рассказывал друзьям об этой встрече с девчонкой из Селихино, постарался хоть что-то узнать о ней. Написал письмо в школу, получил ответ от ее матери Нины Яковлевны Тимошиной. Как я ожидал: ничего особенного нет в биографии Лены, она училась в Хабаровском

мединституте, на третьем курсе вышла замуж за военного, перевелась в первый мединститут Москвы, окончила, после интернатуры ее назначили в «кремлевку». Теперь она Макарова Елена Юрьевна. Вот и все, ничего необыкновенного.

...Подошел конец моего пребывания в «кремлевке», я попрощался со всеми и, окрыленный, покинул ее. Месяц дворянской неги тут был мне в тягость. Знаете, что особенно не нравилось? Выходя на прогулку, натыкался на красивое решетчатое, пятиметровой высоты железное ограждение. Как в заточении. А я - человек природы, не люблю никаких оград.

Григорий ХОДЖЕР.