Всеволоду Петровичу Сысоеву сегодня исполняется 90 лет. Он родился на заре прошлого века, а судьба-хранительница помогла ему перешагнуть порог нового тысячелетия.

С Всеволодом Петровичем знаком более тридцати лет, общение с ним всегда приносило ощущение цельности человеческой натуры. Этот отпечаток лежит и на его внешнем облике типичного русского интеллигента. Книги Сысоева очень любят читать дети - в них живут и действуют не только герои-люди, но и звери.

Однажды в далекой от нас воронежской школе ребята попросили своего учителя Константина Алексеевича Шилова «нарисовать» портрет знаменитого писателя. «Человек этот среднего роста, крепкого телосложения. У него мудрое, энергичное лицо в темной окладистой бороде. Взгляд его глаз проницательный, с искоркой иронии... Во всем его облике ощущаешь отменное здоровье, сказал бы даже - русскую молодецкую удаль. Он великолепный рассказчик, речь чистая, яркая, образная. Голос густой, неспешный, слушать его легко, интересно...»

К этому портрету, написанному учившимся у Сысоева Шиловым, сегодня можно добавить немногое: борода давно стала белой, как и голова, да и здоровье, конечно, не то. Все остальное - неизменно.

Кто же этот удивительный человек? Писатель, охотовед, путешественник, краевед, географ? Он един во всех этих лицах. Все это органично в нем соединилось и нашло естественный и логичный выход к людям в книгах Сысоева. Однажды спросил у него: что привело и усадило за писательский стол? Вот как он это тогда объяснил:

- Было время, когда я увлекался наукой, приходилось фиксировать свои наблюдения на бумаге. Но ученые почему-то не ценили моих трудов, находя в них больше эмоционального, нежели научного содержания. Они уверенно отсылали меня к писателям, вы, мол, из них родом, пишите книги, у вас это получается. А писатели, литературные критики утверждали обратное - что я не художник, и причисляли меня к людям ученым. Вот такая была со мной творческая неразбериха. Так я жил на стыке науки и литературы сам по себе. Со временем несуетная моя жизнь все расставила по своим местам, объединив два этих начала.

Главное в моих книгах - природа, мир животных, законы их поведения и отношение к ним человека. Все это жило во мне и легко проявлялось. Во всех своих книгах я старался передать восторг, охватывающий мою душу от общения с природой. И не только восторг. До сих пор в моей памяти осталась картина отлова молодой тигрицы на Подхоренке. Участвовали в нем известные охотники. Мы окружили тигрицу лайками, она бросилась на нас, но никто не дрогнул. Накинув на ее голову прочную куртку, мы втроем навалились на рыкающего зверя и связали ему лапы. Когда сняли с головы куртку, чтобы обмотать бинтом челюсти, меня поразили большие золотистые глаза, изумленно смотревшие на нас. В них не было ничего звериного, только удивление. Может быть, это и была золотая Ригма...

Он живет в центре города, в небольшой квартире на пятом этаже. Маленький кабинет писателя выглядит скромно: письменный стол, втиснутый между книжными шкафами, кресло, крохотный диванчик. Книг в кабинете много. В дневниках Достоевского он отыскивал мысли, которые его поражали своей непреходящей ценностью. Иногда он звонил по телефону, делился этими открытиями. Затем пришла очередь письмам Пушкина, и Всеволод Петрович диктовал мне поразившие его строки поэта, обнаруженные в переписке с друзьями. Так «проходили» мы с ним и мудрого Гоголя, а в последнее время - Лермонтова. Не знаю, какое созвучие нашел этот погибший в молодые годы поэт с душой живущего сегодня в почтенном возрасте писателя. Неважно, как и почему это созвучие возникает, важно, что оно есть, значит, одна душа умеет слушать другую.

Вот и накануне юбилея на мои расспросы упомянул лермонтовские строки, где есть такие слова: а душу можно ль рассказать? И добавил в конце разговора:

- Прожил свои девяносто годков так, что сегодня у меня не возникает вопроса: можно ли было в жизни что-то изменить, переделать? Нет, ничего не стал бы менять, за все я благодарен судьбе. Не делал я людям зла и, надеюсь, оставлю им только добрые свои дела.

Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.