Душа оживает и сердце смягчается рядом с добрым человеком. Такой была моя встреча с Верой Ивановной Дмитриевой, медицинской сестрой Великой Отечественной войны, а ныне православной монахиней матушкой Елизаветой.

Знакомство

Встречал я Веру Ивановну в храме Святого Иннокентия Иркутского. Лично мы не были знакомы. Просто обратил внимание на улыбчивую бабушку, с которой многие раскланивались. Потом увидел ее в монашеском одеянии и узнал, что новое ее имя - матушка Елизавета. В газете «Православный вестник Приамурья» прочитал ее стихи и воспоминания о войне. В них рассказывалось об удивительных случаях спасения от неминуемой гибели.

По-настоящему мы познакомились всего несколько дней назад. Пришел я к матушке Елизавете со своей папкой, чтобы записать ее рассказы.

Внешне матушка Елизавета выглядит очень миниатюрной. Монашеское одеяние придает ей серьезную строгость. Глаза светло-голубые, очень живые и ясные. Она большая юмористка. Но главное, матушка оказалась редкой рассказчицей. Разменяв девятый десяток, она сохранила завидную память.

Чем-то похожа матушка Елизавета на мою маму. Поэтому называть ее «матушкой» мне было особенно приятно.

Хотелось бы мне так рассказать о жизни матушки Елизаветы, чтобы и вам она стала родной и близкой. Не знаю, удастся ли?

Из давнего далека

Родилась Вера Ивановна Дмитриева в Ставрополе в 1923 году. По отцовской линии она украинка из потомственных землепашцев, но ее отец, Иван Никонович Чапленко, стал медиком.

Мама, Эмилия Игнатьевна, - красавица полячка. Рано стала сиротой. Сестра ее вышла замуж за русского офицера-связиста. Когда началась Первая мировая война, кайзер Вильгельм II дал двое суток, чтобы желающие могли уехать из Польши в Россию. Сестра Альбина взяла Эмилию с собой.

- Мама стала санитаркой 731-го военного госпиталя. Там она и встретила своего хохла Ивана, военного фельдшера. Родилась я в воинской части. Была маленькая, как рукавичка. Отец сунет меня за пазуху и унесет. Мать примется меня искать. А я сплю в казарме на солдатской подушке. Солдаты меня нянчили…

Маленькой Вере было два годика. Жила она тогда с родителями в деревне. Мама заболела. Отец сказал дочери: «Иди, Вера, во двор. Побегай».

Побегала она, побегала, пришла домой, а там маленькая сестренка кричит.

- Откуда она взялась? - удивилась Вера.

- В капусте нашли, - доходчиво объяснил отец.

Вера пошла в огород, стала бродить среди капусты.

- Чего ты там шукаешь? - спросила соседская старушка.

- Девочку.

- Дак у вас вже есть одна.

- Еще одну.

Но вторая сестренка нашлась только через два года. Маленькой Вере пришлось стать нянькой для младших сестренок.

С особой теплотой вспоминает матушка Елизавета свою бабушку Марфу.

- Была она большая молитвенница. Это она научила меня молитве. А как мудро приучала она меня к «Евангелею». «Почитай, - говорила она мне, - почитай, бо я вжэ не бачу». Не заставляла читать, а просила помочь. Стала читать. Заинтересовалась. Это такая мудрость. Времена были какие.. Тогда Библию могли отобрать. Могли посадить. Поэтому ее прятали.

Был у бабушки Марфы пророческий дар.

- Будут люди богатые, но злые, - говорила она внучке, - будут девицы - бесстыжие лица. Будет еще одно избиение младенцев. Всего будет много, а ничего не купишь. Будете воду покупать.

- Как так, богатые, но злые? Разве так бывает? - удивлялась Вера и представляла себе бесстыжих девиц почему-то с ярко-красными лицами и народ с деньгами, стоящий в очереди у колодца. - Разве так бывает, бабушка?

- Мэнэ не будэ, а ты побачишь.

Все побачили. Воду покупаем. В магазинах всего полно, а что на пенсию купишь? Два миллиона абортов в год. Сколько же это уничтожили детей за годы «реформ»? Целую страну. Девицы ходят, приспустив штаны, чтобы все видели выколотых на задницах драконов и летучих мышей.

Нелегкую жизнь прожила матушка Елизавета. Порой смерть подходила к ней совсем близко.

- Может, благодаря молитве я живой с фронта пришла? - говорит матушка задумчиво и добавляет:

- Спасибо бабушке Марфе.

Несколько воспоминаний

Хорошо бы записать рассказы матушки Елизаветы на пленку и сделать теле- или радиопередачу. А сами пленки передать в краевой архив, чтобы сохранились. Это живая история. Многое помнит матушка Елизавета. И то, что сама пережила, и то, что родители рассказали.

В Гражданскую войну ее отца Ивана Никоновича чуть не расстреляли. Обознались. Приняли за белого офицера-двойника.

Поставили его на край ямы. «Скажи, - говорят, - последнее слово». А на Ивана Никоновича нашел сон. Стоит он и сквозь дрему грезит: «Вот… потом… приду… домой… расскажу жене… а как же я ей расскажу… ведь меня сейчас… не будет…»

Время словно остановилось. В минуту смертельной опасности бывает такое. Как будто накрывает тебя колпак тишины. Но тут показались на дороге люди. Раненые из госпиталя. Все в бинтах: кто на костылях, кто чуть не ползком. «Не убивайте нашего фельдшера!» - кричат. Подскочил друг детства, комиссар. Стал рядом. Рванул на груди рубашку: «Стреляй рабочий класс! Я с этим «белым офицером» вместе свиней пас!»

Спасли его тогда. В другой раз спасла его сама Вера. Было ей тогда лет двенадцать.

Иван Никонович был талантливым медиком. Сам делал небольшие операции, пломбировал зубы, готовил лекарства, даже анализы сам делал. Но, главное, был он редкостный диагност. С порога по лицу мог поставить правильный диагноз и очень радовался, когда диагноз подтверждался.

Чужой талант - упор завистливой бездарности. Очевидно, кто-то из коллег написал донос. Арестовали Ивана Никоновича и отправили в лагерь. Может, и сгинул бы он там, рассыпался «в лагерную пыль», как многие. Вера очень любила отца и наивно верила в справедливость.

Села девочка за стол и принялась писать письмо дедушке Калинину. Мать тогда горько над ней посмеялась.

«Дорогой дедушка Михаил Иванович, освободи моего папу…» Сколько тогда писалось таких писем? Кто на них внимание обращал? Но тут случилось чудо. Калинин сам прочитал письмо и подчеркнул все места, где называли его «дорогим дедушкой». Растрогавшись, приписал: «Разобраться!»

Отца вызвали в управление лагеря: «Ты свободен. Тебя дочь освободила». «Она же девочка маленькая! Быть такого не может! Как же так?!» - не поверил Иван Никонович. Так и не пришлось ему достраивать Беломорско-Балтийский канал имени И.В. Сталина.

Еще ребенком Вера помогала отцу в сельской больнице. Поэтому никого не удивило, что она поступила в школу медицинских сестер.

1941 год

Учеба в Бутурлинской школе медицинских сестер подходила к концу. Уже получили распределение.

- Надежды. Мы уже взрослые. Хотелось верить в хорошее. Последний экзамен по хирургии почему-то назначили на воскресенье 22 июня, - вспоминает Елизавета.

Рассвет девушки-медички встретили в саду. Готовились к экзамену, читали, писали шпаргалки. После теории решили заняться практикой. Около 10 часов. Они забинтовали девушке Марии руки, ноги, голову и понесли ее в дом на руках. Решили показать ее квартирной хозяйке. Пошутить хотели. Но шутка не получилась. Увидев, что в дом вносят забинтованного человека вперед ногами, как покойника (мы не понимали), она страшно испугалась, а потом расстроилась: «Не к добру эти ваши шутки! Не к добру…»

Девушки вышли во двор. Вдруг распахнулась дверь и выскочил квартирант - лейтенант Вася. Обычно он был любезен с девушками, а тут растолкал их грубо, перепрыгнул через забор и помчался, сломя голову.

Девушки опешили: «Нас Вася толкнул, - пожаловались они хозяйке. - Война началась».

Жизнь переломилась. Девушка Маша, большая хохотушка и частушечница, та самая, которую они весело бинтовали, как и многие другие Верины подруги, была мобилизована. В первом же бою Маша получила тяжелые ранения. Жива ли она осталась? Этого матушка Елизавета не знает.

А саму ее на фронт не взяли. Велели подрасти.

- Я с двадцать третьего года! - говорила Вера и становилась на цыпочки.

- Мала, - ответили ей и отправили работать в больницу.

Фронт сам пришел к ней.

Оккупация

Наши войска с боями отходили на восток. Немецкие самолеты бомбили станцию, город, села. Днем медики работали по специальности, ночью в поле. Вязали снопы, таскали их к молотилке. Спать было некогда.

Настала зима с обильными снегами и морозами. Однажды зимним утром увидели вдали белые фигуры, которые несли что-то на руках. Беженцы? Бабушка Варвара, 85-летняя санитарка, сказала: «Это немцы».

В больнице среди больных лежали три наших раненых разведчика. Их решили выдать за местных жителей. Составили фиктивные истории болезней. Придумали им биографии. Переодели в гражданское. На дверях нарисовали кресты - инфекция.

Врачей в больнице уже не было. Все эвакуировались. Остались только медсестра Вера, молоденькая акушерка Аня и бабушка-санитарка.

Немцы появились через неделю. Увидев черные кресты на дверях, спросили:

- Что это?

- Здесь остались больные брюшным тифом. Врачей нет. Сами карантин снять не можем.

Потребовали истории болезней.

- Что это за раненые у вас? Командиры?

- Нет, колхозники. Местные жители из дальних сел. Приехали повидаться с родственниками и были ранены на станции. Их привезли к нам в больницу, потому что в районной не было мест.

Немцы успокоились. Поверили. Прислали хирурга. Тот осмотрел раненых, сам сменил повязки и дал бинтов и лекарство. Казалось, все обошлось. Но через неделю немецкая воинская часть ушла. В село пожаловали финны. Местный староста привел их пьяных в больницу поразвлечься.

Деваться было некуда. Вера стала шептать молитву. Только чудо могло спасти их. Ане удалось вывернуться из лап пьяного офицера и раздетой, в тапочках убежать из больницы в деревню. Офицер развернулся к Вере. Она рванулась, заскочила в пустую комнату. Ее спрятала под кроватью бабушка Варвара.

- Лежу на полу в нетопленой комнате. Мне не холодно. Слышу, открылась дверь. Вижу - сапожищи ходят. Принес он солому и стал поджигать, чиркать спичками. Слышу, спички вспыхивают, а солома не загорается. Бабушка, слышу, одно слово повторяет: «Пан… пан…» А я лежу и молюсь: «Да воскреснет Бог и расточатся врази его…» Солому он не смог зажечь.

Только через час зашла бабушка. Заглянула под кровать:

- Вылазь, супостат ушел…

А в руках она все это время держала старинную икону Владимирской Божьей Матери. Вот кто нас спас! Начался бы пожар, и мы погибли бы, и больные…

Злоключения девушек на этом не кончились. События разворачивались как в кошмарном сне. Вера нашла Аню. Отнесла ей одежду. Их спрятали добрые люди, у которых было много детей. Но тут им сказали, что их ищут шесть карателей: Хотят разорвать вас на части!

Прятались они то в сугробе над рекой, то в подполье, то их спасал добрый молодой немец. Вера сначала его обругала. Тот ей ответил по-русски:

- Маленький. Глупый. Язык иголка надо.

Утром наваждение кончилось. Немцы и каратели из села исчезли. Появились наши саперы.

Выскочили мы в слезах радости. Облепили лейтенанта. Повисли на плечах. Плачем от пережитого. Лейтенант говорит:

- Настрадались люди…

После войны видела я такую картину. Художник все точно изобразил…

И раненые, и больные Верины и Анины подопечные - все остались живы.

Начались бои. Девушек позвали помогать в госпиталь. Девушки-казашки, операционные сестры, не выдержали напряжения бессонных ночей. Упали прямо у операционных столов и заснули. Их не могли разбудить. Вера с Аней стали на их место. Шел нескончаемый поток раненых.

Дороги Веры и Ани разошлись. Вере не долго удалось побывать дома. Там ее считали погибшей. Вера устроилась вольнонаемной в военный госпиталь. Немцы подходили к Дону, и госпиталь эвакуировали под Сталинград. В товарных вагонах на двухъярусных нарах лежали раненые. В пассажирских вагонах был операционный блок. Там шли операции и днем, и ночью, и во время движения поезда.

Лето 1942 года. За окнами поезда травы по пояс и цветы. Словно и нет войны. Неожиданно налетели фашистские самолеты. Машинист остановил поезд. Легкораненые попрятались в траве, тяжелораненых выносили на руках.

Вот один случай, о котором рассказала матушка Елизавета.

- Мы на передовой. Идет бой за ст. Синельникова. Раненых отправили. Лежу в окопчике, у меня приступ малярии, температура 40,3 градуса. Лежу и повторяю пс. 90. Идет артобстрел. Слышен лязг приближающихся танков. Все ближе и ближе. Четыре солдата-минометчика волнуются. А у меня температура. Мне безразлично. Лежу, шепчу молитву. Слышу - шелестит снаряд. Шелестит, не воет - значит, прямое попадание. Как я, думаю, буду разрываться? Больно будет? Снаряд воткнулся в шаге от меня, но не разорвался. А танки все ближе, ближе. Вдруг налетели наши самолеты и разбомбили их. В пух и прах! До нас долетали куски металла, ребята плакали от радости:

- Соколики, соколики, прилетели…

А мне говорят:

- А ты в сорочке родилась, мы тебя хотели убить. А потом себя, чтобы в плен не попасть. Бросали жребий, кто тебя... но ни у кого рука не поднялась… А тут соколики.

Они шагом измерили расстояние до неразорвавшегося снаряда:

- Да, в сорочке ты родилась. Если б разорвался, клочка бы от тебя не осталось…

Тут сменила нас 152-я армия… и слава Богу!

Случалось матушке Елизавете встречаться со своим ангелом-хранителем лицом к лицу.

«Виноградники под Тирасполем. Ранняя весна. Чуть листочки пробиваются на кустиках. Иду по склону. Начался минометный обстрел. Страшно. Бьет шахматным порядком, стервец. Падаю под куст. Молюсь. Страшно. И вдруг во мне голос диктует: «Уйди». Никого нет… куда я уйду? «Уйди» - хороший такой голос. Откуда я знаю, куда упадет мина? Властный приказ: «Уйди!» Вдруг какая-то неведомая сила поднимает меня за шиворот. Надо подчиняться. Пошла влево. Невидимая стена не пускает. Ушла вправо, потом вверх по склону. Падаю под куст. Смотрю на то место, где только что была. Зачем ушла? Взрыв - и куст, под которым я лежала, взлетел. Чудо!

Необыкновенных случаев было много. Всего не опишешь, но можно еще о лошадях…

После изнурительных боев под Одессой остановились мы в поселке Новая Одесса. Ожидали пополнения. Был ясный день, и без конца налетала вражеская авиация.

Хозяйка, у которой я остановилась, все предлагала мне в погреб спрятаться. Там были ее мать, дети, соседи, солдаты. А сама она с мужем ждала, когда отелится корова.

Маленькая девочка, ее дочь, все вырывалась из погреба и крутилась тут же.

- Все миром держат, а она опять тут! - говорила хозяйка.

И вдруг опять бомбежка. Заглянула я в погреб. Там солдаты не из нашей части. Один молоденький солдат принялся меня дразнить:

- Солдат в юбке… Солдат в юбке…

Показала я ему язык и убежала. Пришла в наш хозвзвод. Опять налет. Заскочила в сарай без крыши, хоть от осколков спрятаться. Там три лошади. Серая, каурая и в яблоках. Смотрят, а в глазах белый ужас. Я от страха стала с ними разговаривать: «Ладно, братцы. Умирать, так вместе…» Прилегла в стороне на соломе. Думаю - затопчут. Лежу, читаю девяностый псолом. Они успокоились. Сделали могучий выдох и полегли одна за другой. В глазах нет страха. Лежу, молюсь. Теперь я понимаю - животные все чувствуют и понимают. Не говорят только. Я на фронте всех раненых и убитых лошадей оплакивала. Ребята дивились…

Кончился налет. Ни один осколок рядом не упал. Пришла к дому, где остановилась. На месте погреба, о котором хозяйка говорила «Нияка бомба не возмэ…» - яма, завал, и дымок идет.

Корова отелилась. Хозяин, хозяйка стоят бледные. С ней рядом малышка.

- Вот и вся моя семья из девяти человек, - говорит хозяйка и не плачет. В шоке, конечно.

Не знаю я имени того солдатика… Но до сих пор молюсь за него. Не задень он тогда меня, и я бы в той яме осталась.

Под Казачьей горой

Живет в Хабаровске, под Казачьей горой, 82-летняя старушка - матушка Елизавета. Живет она не в монастыре, а в миру. Приходят к ней люди. Всех она встречает с любовью. Сама почти из дома не выходит. Нет здоровья. Здоровье ее осталось на фронте.

- Война не курорт, - улыбается матушка Елизавета. - Я замечаю: когда поют фронтовые песни, встаю. Не могу сидя слушать. И, оказалось, не со мной одной такое. И другие фронтовики не могут сидя слушать: «Вставай, страна огромная…» В пору эту песню снова исполнять…

- Вы не устали? - спрашиваю я матушку Елизавету. может, приляжете.

- Нет, солдату лежать не положено, - смеется матушка. - А знаешь, когда на улице молодежь гуляет, песни поет, я спокойно сплю. Если тишина - просыпаюсь. Для фронтовика тишина - это котел, окружение. А саперы терпеть не могут, боятся тиканья часов… Знаешь, был у меня вещий сон, который исполнился через сорок лет. Ехали мы эшелоном на фронт. Началось у меня рожистое воспаление на лице, температура. Хотя вроде не было никакой причины: ни царапины, ничего. Сняли меня. Положили в госпиталь. Как я не хотела со своими расставаться! Все думала, как к ним добраться. И вижу сон. Река бурная. Нырнула. На том берегу встречает меня мама: «Как же ты сюда попала? Такая опасная река, а ты плавать не умеешь. Как ты не погибла?» Нырнула я снова и вижу зеленую равнину, всю в небольших озерах. У каждого озерца сидят по два-три человека. И все из нашей части. Родные!

В 1984 году была встреча на Украине фронтовиков-однополчан. Там я узнала, что весь мой полк погиб под Шарпенами. Осталось от каждого подразделения по два-три человека. Разведчик, меня узнавший, все удивлялся, что я жива осталась. Сон этот я видела в 1944 году. Но запомнила навсегда.

После войны матушка Елизавета работала в военном госпитале. Лечила солдатиков. Однажды военных медиков вывезли на учения в поле.

- Попросили меня написать боевой листок. Села я и написала:

«Утреннее солнце всходит.

Машины все на ходу.

Снова на нас гимнастерки,

Как в сорок первом году…»

Едем в автобусе. Все разговаривают. А я сижу в уголке, пишу и плачу.

Стихи матушки Елизаветы очень простые. Они не блещут совершенством формы. В них нет сложных ритмов и неожиданных рифм. В них есть другое. В них есть правда мыслей и чувств.

«…Осенний лист летит, летит,

И вьюжит вихрем вьюга желтая.

Шагает молодость в строю,

Идет бригада сто четвертая…»

Это ее бригада. Она помнит этих навсегда молодых солдат и молится о них. Есть у матушки Елизаветы стихи-молитвы, есть стихи о России, о нашем смутном времени. Она пишет стихи-вразумления. Она просит будущих мам не убивать своих не родившихся детей…

- Однажды писала я рецепты. Прибегает санитарка Мария Петровна, а сама аж трясется: «Посмотрите! Что это такое!» Зашла. Глянула. В печке младенец. «Врач сказал мне сверток в печку бросить…» А он ручками вот так водит и пальчики сложены, как для крестного знамения. Ты это напишешь? Хотела бы я, чтобы прочитала эта женщина, убившая ребенка. С тех пор санитарка никогда не подходила к абортичкам. Если звали, говорила: «Душегубы! Не подойду». А еще хотят, чтобы мы хорошо жили. Слезы не рожденных детей доходят и давно дошли до Бога. Как-то позвали батюшку нашего освящать больницу. Он освятил, а гинекологию отказался: «Там работают душегубы». Россию ругать не надо. Не Россия виновата. Это мы ее довели своим безбожием.

«О, Родина! Ты не имеешь крова,

Тебя пожар великий разорил,

И видит Бог, сначала было слово,

Которого Господь не говорил».

Я абсолютно согласен с матушкой Елизаветой. Плохая жизнь начинается со слов лжи. Чтобы принять в себя зло, а потом, выпестовав, выпустить наружу, надо его сформулировать.

То же самое и с добром. Все мы нуждаемся в добром слове. Сказать его может только любящий человек. Мне повезло. Я встретился с таким человеком. Теперь познакомитесь с ним и вы.