Проблемный персонаж
Как человек, Николай Павлович для меня загадка. Информации о нем, заслуженном художнике России, фронтовике-танкисте, много. О его творчестве изданы книги. Сняты фильмы. Он сам пишет и публикует статьи.
Кажется, чего проще: разбери материал, оформи его в статью и готово. Но не тут-то было. Стоило взять в руки ручку - тут же белый лист покрывался сплошными зачеркиваниями и исправлениями. Работа не шла. Стало казаться, что это неспроста. Может, это мистика какая-нибудь?
Очевидно, нет у меня сложившегося образа этого человека. Оттого и текст рассыпается. Другого мы понимаем только через себя. Через свой опыт. Поэтому много пережившие люди лучше других понимают. Они терпимее и добрее. Конечно, у меня нет жизненного опыта Николая Павловича.
Но не только в этом дело. Мы смотрим на жизнь с разных сторон. Принять его точку зрения не могу. Но понять ее можно попробовать. Может, это поможет нам разгадать тайну художника Долбилкина?
Детство
Рудный Алтай. В тех местах очень прозрачен воздух. От этого лучезарен свет и контрастен цвет. Природа кажется радостной и какой-то новой. Словно день творения был только вчера. Светоносная красочность, по словам Николая Павловича, определила не только его творчество, но и жизнь.
Природную гармонию грубо нарушили люди. Они кинулись извлекать из алтайской земли сокровища, на которых стоит наша техническая цивилизация. Медь, свинец, ртуть, молибден… Все или почтит все, что записано в клеточках таблицы Менделеева.
Зрелые результаты этой деятельности увидел Николай Павлович в 1979 году. Приехал он в родные края, но Беловодья не увидел. Скрылся его родной поселок под пятиметровым слоем отработанной руды. Ходил художник по этим отвалам и воображал: «Вот здесь моя школа… Где-то здесь церковь, в которую водила меня мать к каждой воскресной обедне». Вспомнилась последняя Пасха. Священника тогда уже арестовали и купол церкви снесли. Но сельчане собрались в полуразрушенном храме и сами, как могли, справили под звездами Светлый праздник… А где-то здесь родной дом, рядом с Белкиной горой. Только гора осунулась и поплыла. Подточили ее подземные выработки.
Печальное получилось свидание с детством. Никого из знакомых земляков он не встретил. Тени прошлого растворились в сиянии алтайского дня.
Само название села Беловодье символично. Так называется мифическое таинственное место, где живут вечной жизнью духовно просветленные люди. Найти то место не каждому дано. И пускают в него не всякого. Стража требует показать в качестве пропуска древние книги.
Николай Павлович рассказал мне о путешествии трех казаков в поисках волшебного места. Побывали они в Индии, Китае, Японии, но Беловодья не нашли. В странствия отправились втроем. Двое погибли в пути. Вернувшийся описал свое путешествие. Николай Павлович читал этот дневник.
Тут мне подумалось, что жизнь наша чем-то похожа на подобное путешествие. Каждый ищет разное. Кто-то сытые острова, а кто-то стремится найти свое Беловодье. Эти люди ищут не снаружи, а внутри, в своем сердце.
Николай Павлович идет путем логики. Он свято верит в силу разума. Всю жизнь он строит свои острова-модели и пытается вместить в них реальность. А творчество и статьи - дневник этих поисков.
Характер художника определила его родословная. Он сам так считает.
По материнской линии он из семиреченских казаков. Отсюда его настойчивость, цепкость, решительность. Качества эти помогли ему выжить в годы войны и добиться желаемого в мирные годы.
По отцовской линии он из старообрядцев. Отец, солдат Первой мировой, участник Брусиловского прорыва, ушел из жизни, когда было Коле Долбилкину около трех лет. Но отвращение к пьяной дури и вонючему куреву считает Долбилкин отцовским наследством.
Рос он предоставленным сам себе среди алтайских красот. Любил лежать на вершине Белкиной горы и смотреть в купол синего-синего неба. Космическую эту синеву пересекали стрижи, и ему начинало казаться, что он сам взлетает.
Вспомнил Николай Павлович человека, открывшего ему дверь в искусство. Звали его Франц Феликсович Иванчук. Выпускник ВХУТЭМАСа, он вел студию и как-то особенно близко сошелся со своим учеником Николаем Долбилкиным. Тот стал бывать у него дома. Очевидно, в какой-то мере учитель заменил ему отца. Когда вместе писали этюды, будущий художник с жадностью следил, как точно берутся цветовые отношения. Это позволяло поймать «мигание природы». Под «миганием» Долбилкин понимает смену состояний, связанных с временем года, суток, погодой.
Интересно, что, характеризуя жизнь, он тоже сказал о «мигании». Жизнь в его представлении - что-то зыбкое, неустойчивое. Опереться в ней, по словам Николая Павловича, можно только на свой внутренний стержень. Если он слаб или его нет - гибель обеспечена.
С этим утверждением Николая Павловича согласен, но не вполне. Для меня жизнь не цепь случайностей и «миганий». Мне кажется, она похожа на морально-нравственный урок. В ней нет случайностей и все глубоко символично.
Война
Первые два года войны прошли в шахте, труд в которой мало отличался от фронтового. Адская тьма, ядовитая свинцовая пыль, взрывы, обвалы. Каждую неделю кого-то хоронили.
Перед отправкой на фронт Долбилкина готовили как стрелка-пехотинца, а он мечтал летать или, на худой конец, стать танкистом. Мечты наши исполняются часто. Просто мы не наблюдательны. Во всяком случае, с Николаем Павловичем так и получилось.
- Судьба запихала меня в танк, - рассказывает он. - И я тут же вспомнил шахту. Такая же темнота. Ничего не видно. Мотор грохочет. Летом жара. Зимой холод. Сидишь в темноте и ждешь болванки, которая прилетит неизвестно откуда.
Но все же в танке находиться было легче для психики - противник и ужасы войны отодвинуты на расстояние.
Впрочем, ужасов хватало. И не все, что рассказал мне танкист Долбилкин, рискну я пересказать вам.
Воевал Николай Павлович в механизированном корпусе, который часто использовали как клин для прорыва немецкой обороны. Корпус врезался в тыл противника, а своего тыла у него не было. Поэтому ночами приходилось занимать круговую оборону.
Под Кировоградом потерял он первую свою машину и получил первое ранение. Вот как об этом вспоминает он сам:
- Получился там слоеный пирог. Окружили мы немцев, а они окружили нас, мы их… Полная неразбериха. Немцы по своим бьют. Мы по своим лупим. Помню большак, скирды, посадки. Нарвались на засаду. Ударила в борт болванка. От внутренней брони танка оторвался кусок металла и вдарил меня в грудь. Потерял сознание. По молодости быстро очнулся. Вылезли. Прижались к скирде. А танк рядом стоит и мотор работает. Для механика танк - дом родной. «Сейчас я его подтяну к скирде», - говорит. И пополз. Залез в танк. И тут в бак попал снаряд. Не выкарабкался. Сгорел. Заглянули мы на другую сторону скирды, а там немцы-пехотинцы. То они выглянут, то мы. Воевать нам практически было нечем. Отползли по посадкам к оврагу и двинулись к городу. Противника в городе нет. Забрались на броню проходящего танка и едем по городу. Пусто. Никого. Вдруг в одном подвале шум. Оказалось, там пивная и идет гульба. Я раненый-ушибленный остался на броне - не до того было, а ребята-танкисты ткнулись в этот подвал и получили по мордам. Тогда один залез в танк, развернул пушку и саданул в подвал по своим. Там все разлетелось, а они сели и дальше поехали. На фронте всяких чудес много было…
Видел Николай Павлович мужество и героизм, случалось видеть и панику.
- Паника как смерч. Налетает, а потом затихает. Под Кривым Рогом драпанули. Какие я сцены наблюдал! Дорога забита войсками: пушки, хозвзводы, «катюши»… Танки разворачиваются и идут по своим, давя людей и технику. Видел, крупный начальник в орденах стоит, смотрит обстановку, решения еще не принял. Подбегает кто-то из младших командиров: «Ах ты, мать-перемать, панику развел!» И бах! В лоб из пистолета… Но потом те же люди могли идти в рост на врага. Удивителен диапазон человеческой психики…
Рассказывает Николай Павлович о боях в Венгрии и Чехословакии. О расстрелах немцев и их фронтовых подружек, когда танковые клинья утюжили в немецком тылу коммуникации. О расстрелах наших пленных, которые только что радостно бежали навстречу и кричали: «Мы свои! Свои!» Но пленных объявили предателями, уложили на землю, и из автоматов, по головам. 3 миллиона 600 тысяч «предателей» в первые дни войны. Так прикрывало командование свои просчеты.
- На фронте первое - преодоление страха. От страха человек замирает и делается как восковой. Надо выйти из-под этого гнета. Тогда опасность становится объективной реальностью, а война - тяжелой работой, цель которой выжить. Стоит самоконтролю ослабнуть - все. Однажды вылез я из танка, прихватив с собой на счастье автомат. Из-за угла вылетели немцы на мотоцикле с коляской и пулеметом. Ну что им стоило полоснуть из пулемета? Но я был готов! Все решает внутренняя готовность. Они растерялись и оказались в плену. Воевать надо сознательно. Тогда даже если умрешь, то умрешь сознавая, что сделал все что мог.
Николай Павлович знает, о чем говорит. Свою силу воли он не раз показывал и в мирное время, когда случались беды, болезни, проблемы с работой.
Войну Долбилкин закончил в Китае. Там он начал писать этюды. Некоторые из них сохранились до сих пор. Он еще не снял погоны, а художник уже начал теснить военного.
Творчество
Когда Николай Павлович рассказывал о бое, он неожиданно сравнил его с написанием картины. И там и тут все держится на интуиции. На том самом чуть-чуть. Стоит расслабиться - и картина испорчена.
Мне кажется, что свой жизненный опыт, свое ощущение бытия и отношение к людям художник вынес из войны. И то, что он испытал в те годы, полностью заполнило его душу и сердце. Что бы он ни делал, что бы ни писал, за его спиной война. Он из нее не вышел. Не смог. Или не захотел.
Картины Долбилкина в большинстве своем написаны в состоянии внутреннего перенапряжения. Как бы на грани. Еще немного, и произойдет срыв… или взрыв, если хотите. В своих первых послевоенных вещах он старался отобразить внутреннее состояние людей перед смертью. Цикл портретов краснодонцев для монументального мозаичного панно «Краснодонцы перед казнью». Портреты-картины из циклов «Беженцы», «Вдовы», раскачивающаяся в петле девочка - Зоя Космодемьянская и многие другие вещи - все оттуда. Из войны.
По времени Долбилкин относится к поколению художников, создавших «суровый стиль». Многие из них тоже воевали. Но вынесли они из войны несколько другой опыт.
Их картины в большинстве своем более спокойны и отстранены. Почти никто из них не пытался донести до зрителя человеческое страдание в голом, открытом виде.
Долбилкину важно отпечатать в душах зрителей то, что стучится в его сердце. А стучится боль. Боль за тех, кто погиб, кто искромсан, унижен, обездолен. В принципе, в своих военных картинах художник постоянно предъявляет счет: кто ответит за все это?
Если попытаться охарактеризовать одним словом творчество художника, я бы выбрал слово - страсть. Страстный свой характер он порой отпускает на волю, и тогда форма начинает корчиться и мяться. Меняются пропорции и контуры. Происходит это потому, что художнику важно донести свое ощущение. В рамки строгого академического рисунка страсти замкнуть нельзя. Они сильнее обыденной логики. Они сильнее самого автора.
Но порой Долбилкин пишет цветы, пейзажи. Деформации, во всяком случае отчетливо бросающейся в глаза, в них нет. Страстность растворяется в цвете и в тональных контрастах. Что бы ни делал художник, он всегда говорит на повышенных тонах. Всегда кричит, как в бою. Гармония и равновесие не его стиль.
В последние годы Николай Павлович совершил подвиг. Тот удар в грудь куском брони сказался вскоре после войны. Было две операции. Художник приказал себе: жить. Врачи помогли ему в этом. И вновь болезнь настигла его. Что стал бы делать на его месте другой? Скорее всего, стал бы восковым от страха. А он после химии и облучений опять взялся за работу. Был задуман большой цикл портретов. Художник готовился к работе, как к боевой операции. Рассчитывал силы. Учитывал световой день.
Всегда в одно и то же время можно было увидеть его идущим в мастерскую. С трудом, медленно он шел к мольберту: дневная норма должна выполняться, чего бы это ни стоило. Хочу сказать Николаю Павловичу спасибо за этот пример достойного поведения в тяжелых обстоятельствах. Пример этот очень актуален для многих.
Портрет - особый жанр. Он несет в себе не только образ модели, но и отпечаток личности автора. Возможно, портреты как раз и помогут нам понять художника?
Почти все герои Долбилкина не хотят жить жизнью картины. Они вторгаются в наш мир, взаимодействуют со зрителем. Для многих из них характерен неотрывный, следящий взгляд. Взгляд этот бывает суровым или печальным, но в нем всегда есть напор, страсть, давление. Зрителям становится не по себе от этих смотрящих в упор глаз, которые «не пересмотришь». Многие мои знакомые говорили о почти магическом их воздействии.
Всех персонажей Долбилкина объединяет нечто общее. Словно художник подчинил многих людей своей воле, наделил тяжелыми раздумьями, своей душой.
Долбилкин видит мир как трагедию, как движение к глобальному краху. Апокалипсис для него не свет, а тьма. Он не верит в установление царства гармонии, любви и добра. Поэтому отзвук небытия присутствует в большинстве его картин. Отзвук этот неуловим. Но он остается послевкусием в душе зрителя. Разумеется, это мое субъективное восприятие, но оно совпадает с мнением ряда зрителей.
Наше время трагично, и апокалипсические предчувствия есть у многих. Но современное искусство в большинстве своем игриво и беззаботно. Люди не хотят, чтобы их останавливали и портили им настроение. «Сделайте нам красиво и остроумно, а мы посмакуем», - говорят они.
Художник Долбилкин не может и не хочет этого делать. Он говорит только правду о своем, о наболевшем. Развлекают пусть другие. Безусловно, он прав. Но мне ближе искусство, построенное на любви.
Опять война
У Николая Павловича есть пророческий дар. Во всяком случае, то, что он предсказывал лет пятнадцать назад, сбылось, хотя тогда в это верить не хотелось. Новые его прогнозы еще пессимистичней. Он видит в происходящем столкновение глобальных интересов. Тем, кто желает пользоваться нашими ресурсами, русский народ не нужен. Существование его в глобалистском мире не предусмотрено. Так утверждает не только Долбилкин, но и многие другие, хорошо информированные люди.
Николай Павлович говорит, что идет тихая, необъявленная война. Возможно, это и так. Но почему заранее считать себя обреченными? Мы, русские люди, имеем свой интерес: сохранить свою культуру, свою историю, свой язык, свою веру, своих детей, в конце концов. Не самая плохая национальная идея. Другой нам и не надо. Сейчас не время паниковать и посыпать голову пеплом. Сейчас время действий и время личной ответственности. В общем-то очень интересное время.
Так в чем же мы расходимся с Николаем Павловичем? Принципиально только в одном. Он считает, что человек придумал Бога, а я
наоборот.

Постоянный ведущий рубрики Александр Лепетухин