Участнику Великой Отечественной войны Михаилу Васильевичу Долгополову в августе 1945 года было неполных 18 лет. Рано осиротев, после седьмого класса он выучился на тракториста, был бригадиром, исполнял обязанности председателя колхоза. Хотел продолжать учебу, но из села его не отпускали. Случайно увидел в газете речь «всесоюзного старосты» М.И. Калинина и написал ему письмо, чтобы тот помог снова сесть за парту.

Калинин откликнулся телеграммой, и Миша отправился в Благовещенск. Год проучился в горном техникуме, был направлен в Ленинградское военно-морское училище имени Фрунзе (тогда оно было эвакуировано в Баку). Почти месяц добирался до него. Там оказалось, что опоздал - учеба уже началась.
Михаил вернулся в Благовещенск и поступил в речное, тогда военизированное амурское училище. После окончания второго курса, весной 1945, его направили на практику в хабаровское пароходство. Матрос первого класса, рулевой Михаил Долгополов попал служить на грузопассажирский буксир «Коминтерн». В июле буксир забрали в Краснознаменную амурскую флотилию, переоборудовали, организовали медпункт. И 6 августа «Коминтерн» отправился в военный поход, о котором написал воспоминания Михаил Васильевич.
День Победы встречали в Маньчжурии, вернулись на родину 2 октября. И снова - за парту. После училища М.В. Долгополов окончил Новосибирский институт инженеров водного транспорта и 45 лет проработал в Амурском речном пароходстве на пассажирских судах, на рефрижераторах - сначала штурманом, потом капитаном.
- Мы не воевали, просто доставляли грузы в места боевых действий, - рассказывает Михаил Васильевич. - У команды и оружия не было, оно было только у тех, кто сопровождал снаряды. Правда, у нас случилось соприкосновение с войной в Сансине. Мы туда пришли раньше времени, когда еще не закончился бой. Километра два-три ниже Сансина встали, и капитану по рации все время сообщали, как действовать. Поступило распоряжение пристать ниже Сансина на километр-два. Когда приставали, старшего лейтенанта ранило в живот, причем сильно, а одного члена команды - в руку, но рикошетом, больших сложностей у него не было. В медпункте на судне ему сделали перевязку, а старшего лейтенанта в Харбине пришлось высадить. Отправили его в госпиталь на лечение. Это единственный печальный случай, а так все обошлось.
Груз, которым был доверху заполнен корабль, - снаряды. Поэтому все всполошились, когда к нам вдруг направился самолет. Одной бомбы хватило бы, чтобы все взлетело на воздух.
«Близ Лахосусу в небе слева по борту на небольшой высоте показался самолет. Он быстро приближался. Не долетев порядка двухсот метров, сбросил два небольших темных предмета. С ревом пролетел над судном, сделал крен направо, потом налево, ярко обозначив себя красными звездами, и скрылся за горизонтом в направлении границы. Все вздохнули с облегчением: наш».
«Обычно посадка производилась без всякого постороннего шума. Пленные неспешно заходили на судно, проходили на отведенное им место и там размещались. В Фукдине без шума не обошлось. К моменту посадки пленных японцев на берегу собралась большая толпа возбужденных китайцев, многие с булыжниками в руках. Привели пленных. Китайцы подняли гвалт. Стали кричать, бросать камни, с угрозами пытались прорваться к ним.
Срочно вмешался конвой. Офицер попросил китайцев отойти от судна подальше и не мешать посадке. Китайцы послушно исполнили требование офицера, хотя и продолжали шуметь.
К слову сказать, русский советский человек, будь то военный или гражданский, пользовался у китайцев огромным непререкаемым авторитетом».
- Около тысячи пленных понапихали в трюмы вместо грузов, - продолжает Михаил Васильевич. - И еще догружали в каком-то пункте до Сансина, потом в нем, в Фукдине, вышли на Амур и привезли всех в Хабаровск. Японцев брали еще в Харбине, около ста женщин-медиков. Говорили, студентки институтов. И человек 800 японцев, солдат и офицеров. Четыре партии привезли. Потом в Цзямусах человек сто, не больше. А последнюю группу взяли в Фукдине, примерно столько же. Китайцы были обозлены на японцев. Когда я спросил у лоцмана-китайца, почему по Сунгари трупы японских солдат плывут, тот не сказал прямо, что их убивают, а выразился витиевато: мол, если где-то кто-то замешкался, ему капут.
В своих воспоминаниях про этого лоцмана Михаил Васильевич написал так: «Это был опытный лоцман, уже пожилой китаец невысокого роста, среднего тело­сложения, худощавый, с некрупным коричневатым открытым лицом. Общительный, словоохотливый, относительно хорошо говорящий по-русски. Он знал реку и хорошо ориентировался в часто меняющемся русле. И, судя по его уверенному поведению в рубке во время движения судна, можно было не сомневаться, что он не заведет его ни на русловую отмель, ни на затопленный пойменный берег. Мне приятно было нести с ним ходовую вахту. Он много знал и рассказывал про Маньчжурию до и во время оккупации японцами, о Китае, о борьбе китайского народа, о вождях - Мао Цзэдуне, Чжэу Дэ, Чжоу Эньлае. Считал их учениками Ленина и Сталина. С восторгом отзывался о Советском Союзе. Заслуга этого лоцмана в безаварийной проводке «многоэтажного», больших размеров судна с большой осадкой до Харбина и обратно в сложных навигационных условиях того времени на реке Сунгари неоценима».
- Оба трюма были забиты военнопленными японцами, четвертый класс был полон и третий класс тоже полностью, - рассказывает Михаил Васильевич. - Офицеры частично были во втором классе. На прогулку не пускали. Около трех суток с остановками мы шли из Харбина до Хабаровска.
«Остановок в населенных пунктах, следуя вниз, было не меньше, нежели в предыдущем рейсе. Принимали на борт небольшие группы пленных и по другим причинам.
В одном из населенных пунктов впервые пришлось наблюдать, как офицеры японской армии воспитывают своих солдат.
В двух-трех метрах от кромки высокого обрывистого яра, к которому было пришвартовано судно, на ровной площадке возвышалось несколько горок чумизы, зерна некоторых других растений и небольшая куча карабинов, автоматов, пистолетов, порожних магазинов к ним и прочего армейского, уже негодного «добра». Рядом небольшая группа пленных японских солдат выполняла какие-то работы. Неподалеку стоял, заложив за спину руки, японский офицер. А с другой стороны горок, немного в глубине, находились советский офицер с переводчиком и двое солдат. Вдруг послышался резкий отрывистый крик японского офицера. Один из пленных солдат бросился к нему. Подбежав, вытянулся перед ним в струнку. Офицер начал его хлестать рукой в белой перчатке, другая оставалась за спиной. Солдат стоял по стойке «смирно», покорно вынося удары офицера.
Советский офицер подошел к японцу и через переводчика попросил прекратить эту экзекуцию, напомнив японскому офицеру, что и он, и солдат находятся в советском плену и здесь не дозволяется рукоприкладство.
Японец энергично крутил головой. Он никак не хотел понимать советского офицера. Трудно давалось ему понимание того, что он находится в плену и скоро сменит безупречно белые перчатки на серые рабочие рукавицы».
- Был среди военнопленных японцев один русский - атаман Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенант Г.М. Семенов, - рассказывает Михаил Васильевич. - Помня, что в Забайкалье он натворил немало бед, мы удивлялись, почему он не эмигрировал. Когда мы пришли в Харбин, его привели. Зашли на судно пять человек - он и его сподвижники. Сопровождали их наши энкавэдэшники в гражданской форме. Семенов шел без наручников. Потом его и сотоварищей завели в кормовой кубрик и больше не выпускали оттуда, поставили часового. Весь путь до Хабаровска не выпускали. Был как бы домашний арест. Пришли в Хабаровск, приехала за ними машина. И в 1946 году, мы слышали, их расстреляли.
…После победы Михаилу Долгополову пришлось руководить работой военнопленных в речном порту.
Вера Соловьева.
Фото из семейного архива М. Долгополова.