Интернет-издание «Мы здесь» («MZ») - русскоязычное, центр его сегодня находится в Иерусалиме. Израильская «прописка» совсем не так давно заменила американскую.

Именно в США зародилась подобная идея в головах его бессменного редактора Леонида Школьника (нашего, кстати, земляка) и Елены Боннэр, духовного вдохновителя газеты. Но редактор вернулся после истекшего срока контракта в Израиль и здесь возобновил «MZ».
С некоторыми публикациями этого издания мы знакомили читателей, они посвящались бывшим биробиджанцам, уехавшим на землю обетованную, рассказывали об их тамошнем житье-бытье. Недавно «MZ» начало интересные публикации в разделе «Биробиджанцы. Помним и храним». Здесь есть почти все, что было в их прежней жизни, - рассказы о людях города, воспоминания старожилов, журналистские байки, полемика, редкие фотографии.
Представляем читателям этюд из памяти главного редактора «MZ» Леонида Борисовича Школьника, известного ранее у нас поэта и журналиста.

* * *

- Школьник, тебя к телефону какой-то дед зовёт! - прибежал ко мне в цех вахтёр фабричной проходной. Было это, наверное, году в семидесятом, я работал слесарем на обувной фабрике и числился в начинающих поэтах. А Ицик - Исаак Бронфман - заведовал отделом промышленности в газете «Биробиджанер штерн», был известным в еврейской литературе человеком. А еще он был фронтовиком, отцом двух взрослых дочерей - Зины и Лиды - и удивительно добрым дедом.
...В телефонной трубке что-то трещало, охало, крякало, но сквозь весь этот базар прорвался глуховатый голос Ицика:
- Слушай, ты не знаешь, где мой членский билет?
Накануне мы обмывали вступление Бронфмана в Союз советских писателей. Посредине ресторанного стола на всеобщее обозрение был выставлен новенький членский билет Ицика, Исаака Лейбовича Бронфмана, советского писателя.
Тосты следовали один за другим, за столом «железки» (вокзал. - Ред.) уже сидели какие-то незнакомые люди, и тосты казались лишними, как эти люди.
Илюша Пивень, зять Ицика, уводя свое семейство, сказал:
- Деда оставляю на твое усмотрение.
«Усматривать» за Ициком было нетрудно: к тому позднему часу ресторанного застолья мы находились с ним в равных «весовых категориях», и нам было одинаково хорошо.
Расплатившись с официантками Ритой и Фанечкой, я увел Ицика к нашим общим знакомым, и там мы продолжили начатое ранним вечером дело. Продемонстрировав хозяевам «свеженький» членский билет Бронфмана, я сунул его в карман своего пиджака - на всякий случай. «Когда доставлю вас домой, тогда и верну билет», - успокоил я Ицика. А он меня не услышал - выискивал на столе, чем бы закусить...
- Так ты не знаешь, где мой билет? - голос Ицика в телефонной трубке звучал растерянно и грустно.
- Хавэр (товарищ. - Ред.) Бронфман, я же слесарь, а не писатель.
- Слушай, я серьезно. Я его что, показывал кому-нибудь?
- «Показывал»! Да ваш билет побывал вчера в руках почти у половины Биробиджана! Причем люди смотрели ваш билет не бесплатно, а за наши с вами деньги!
Долгая пауза. В телефонной трубке - ни звука. Ицик вспоминает. Старается вспомнить. Вдруг после паузы тихий вопрос:
- А за сколько они его смотрели?
Через пару лет мы побывали с ним на Сахалине на зональном поэтическом семинаре: я - в качестве участника, Ицик - одного из руководителей. В программе семинара, как водится, были многочисленные «встречи с народом», и однажды мы оказались с Ициком в гостях у местных рыбообработчиц. Встречались мы с ними в дырявом, продуваемом насквозь цехе, где резко пахло свежей рыбой и близким морем. Ицик был грустен, кашлял и много курил.
- Бабоньки, - сказал, открывая встречу, сопровождавший нас парторг рыбзавода, - сегодня у нас в гостях два поэта из братской Еврейской области.
Бабоньки в громыхающих фартуках зашептались, косясь в нашу сторону. Их можно было понять: в кои-то веки на остров приехали люди из Биробиджана, поэты-евреи, да к тому же один из них пишет не на русском языке, а на своем...
Рыбообработчицы продолжали шептаться, а потом парторг дал слово мне. Я что-то рассказал женщинам о Биробиджане, о его писателях. Естественно, сказал и о Бронфмане: мол, бывший тракторист, фронтовик, воспитывался в детдоме.
Женщины слушали внимательно. А когда я сообщил им, как с языка идиш переводится фамилия поэта, они оживились, загремели своими железными фартуками.
Повеселел и Ицик. Нараспев стал читать стихи - сначала оригинал на идиш, следом - перевод на русский.
Стихи у него были простые, ясные, и женщины от души хлопали в ладоши.
После встречи парторг от «имени и по поручению» вручил каждому из нас по огромному мороженому крабу.
Бронфман совсем развеселился. Вернувшись в гостиницу, наскоро привели себя в порядок и пошли в ресторан поужинать. Ицик, затянувшись «беломориной», вдруг спросил:
- Слушай, я забыл, как это называется.
- Что это? - не понял я.
- Ну, то, что нам подарили в цехе.
Я ответил.
Бронфман задумался, погасил папиросу и вздохнул:
- Зачем мне эта краба? Что я буду с этой крабой делать? Лучше бы хорошую рыбачку подарили...
Через несколько лет Ицик решил жениться. Дочери его были уже взрослыми, имели детей и собственные квартиры. После смерти жены Бронфман жил в доме старшей дочери Зины. Однажды он позвонил мне и загадочным тоном сообщил:
- Хочу тебя познакомить с моей невестой.
Невеста оказалась хабаровчанкой, довольно симпатичной, лет на десять моложе Ицика. Мы мило беседовали с ней о жизни, поэзии. Звали ее Людмилой, она знала лично многих хабаровских писателей, да и не только писателей. На Бронфмана она смотрела ласково, называла Сашей, а «Саша» был этому очень почему-то рад.
- Ну, как? - спросил он после встречи.
- Вроде нормально, - ответил я. - Но, может, вам не надо сразу жениться, а пожить, познакомиться бы поближе...
- Ты так думаешь? - грустно спросил Ицик.
- А можно и жениться, - попытался я отделаться шуткой. - А не понравитесь друг другу - разойдётесь.
Вскоре Ицик женился и перебрался из Биробиджана в Хабаровск. Я много раз бывал в его новом доме на улице Калинина. Поднимался на деревянное крылечко и звонил в дверь. Слышал шаркающие шаги Ицика, спускавшегося по крутой скрипучей лестнице, чтобы открыть мне.
Бронфману с его болячками нелегко было карабкаться по этой лестнице. «Это моя дорога жизни», - не раз повторял он.
Уже тогда он был неизлечимо болен, и в каждый свой приезд я замечал с болью, что Ицик как бы уменьшается в размерах, становится ниже и суше, и это его усыхание прогрессировало день ото дня. Как-то он сказал:
- Людмила во мне ошиблась. Она знала, что у меня две книжки, но не знала, что обе - не сберегательные, а поэтические.
Больше об этом он никогда не заговаривал. И вскоре умер.
Илюша Пивень, муж его младшей дочери Лиды, посовещавшись с родными и близкими, сказал:
- Хоронить будем в Биробиджане. Его место - здесь.
После смерти Ицика я написал и опубликовал в русской «Биробиджанской звезде» стихи, которые назвал так: «Памяти Исаака Бронфмана, зампотеха танковой роты, поэта». Там были такие строчки:

Он до сих пор со мной -
солдат и человек,
которого война ломала -
не сломала,
веселый человек,
которому вовек
и ласки, и любви - увы! -
не доставало...

Написав эти стихи, я позвонил в Хабаровск и прочел их по телефону Саше Чернявскому, давнему своему другу - журналисту краевой газеты. Было это ночью, и Чернявский, как мне показалось, сразу проснулся.
«Утром отправь мне эти стихи», - сказал он.
А Лида, дочка Ицика, плакала, слушая эти строчки.
Стихи Ицика были порой зависимы от погоды на советской улице, от настроения, наличия или отсутствия денег в кармане. Но это были стихи.

Несложного напева повторенье...
Я дочери соседа говорю:
Играй! Тебе всегда я отворю
скрипучие врата стихотворенья.
Нехамеле, сыграй
на скрипке снова!
Тебе я в стену грозно не стучу.
Я по складам мелодию учу,
чтоб сочетались музыка и слово...

Ицик умер, закрыв за собой «скрипучие врата стихотворенья». Последний еврейский поэт Биробиджана.
Родившийся в местечке Хащевато на Украине, он после войны приехал на Дальний Восток, работал, писал на мамэ-лошн прекрасные стихи о войне, которую он закончил в Праге. Он писал о Биробиджане, его людях, его стариках и деревьях, о его почве и судьбе, и сам был почвой и судьбой этого чистого, тихого и зеленого города, пропахшего запахом цветущей черемухи и речной воды.
Ицик умер и погасил смертью своей (и жизнью, конечно) одну из свечей советской еврейской автономии.
Гасли и другие ханукальные свечи - Люба Вассерман, Гесель Рабинков, Наум Фридман, Бузи Миллер, Сальвадор Боржес, Роман Шойхет...
Асенька, любимая внучка еврейской поэтессы Любы Вассерман, - в Израиле. Арик, сын еврейского писателя Гешла Рабинкова, - тоже. Дочь писателя Бузи Миллера - тоже здесь. Дочь и внучка Ицика - тоже. Да и вообще, сегодня в Израиле, Америке, Австралии, Германии, Канаде биробиджанцев значительно больше, чем в Еврейской автономии.
Но вот парадокс: чем дальше еврей уезжает от Биробиджана, тем ближе Биробиджан этому еврею...
Но еще ближе - люди, населявшие его.
Они - словно сидящие у костра в степи.
Чтобы разглядеть лица, всего-то надо - подойти ближе.

Л. ШКОЛЬНИК, г. Иерусалим («MZ»).

Наша справка
Исаак Лейбович (Львович) Бронфман родился 15 апреля 1913 г. в местечке Хащевато Украинской ССР в семье слесаря-котельщика. С семи лет осиротел и воспитывался в детском доме. В 1931 г. после окончания индустриального техникума Бронфман приехал в Биробиджан. Работал трактористом в Амурзетской МТС, помощником машиниста ТЭЦ Облученского депо. В годы Великой Отечественной войны служил в качестве помощника командира танковой роты по технической части.
В составе 2-го Украинского фронта прошел Румынию, Чехословакию, Венгрию. Первое стихотворение Исаак Бронфман опубликовал в 1929 г. на еврейском языке в газете «Юнге гвардия». С тех пор его стихи публикуются во всех журналах и газетах, выходящих в стране на еврейском языке; с их переводами знакомит своих читателей журнал «Дальний Восток» и другие издания. В 1947 г. вышел первый сборник его стихов «По светлым дорогам» на еврейском языке. С 1946 г. по 1972 г. Бронфман работал заведующим отделом редакции газеты «Биробиджанер штерн». Он - автор популярных песен на еврейском языке.
В 1965 г. вышла в Москве антология современной еврейской поэзии «Горизонт», в которой была помещена подборка стихов И. Бронфмана.
Сборник стихов Исаака Бронфмана «Подснежник» (1965 г.), вышедший на русском языке, напоминает странички лирического дневника. Дальневосточный старожил И.Л. Бронфман отдает свое вдохновение родному краю.
В 1968 г. И.Л. Бронфман был принят в Союз писателей.
В стихах последнего прижизненного сборника «Доброе слово» (1975 г.) бывший фронтовик пишет о мире и войне, о сохраненной красоте земли и ее преобразователе и защитнике - советском воине-освободителе.
1 сентября 1978 г. И.Л. Бронфман скончался.
Лучшие стихи, созданные поэтом, вошли в сборники, вышедшие уже после его смерти, - «Живой родник» (1981 г.) и «Моя анкета» (1982 г.). Стихи его скромны и неторопливы, в них глубокое раздумье о смысле бытия и обостренное чувство интернационализма, в них он предстает поэтом-воином и тонким лириком.