Как-то летом, в июне, привез я в свою деревню Арсеньево городского приятеля. Мне давно хотелось показать ему наши своеобразные места, где начинается настоящая тайга.

Мы вышли из автобуса, не доезжая до села, и в одних рубахах с закатанными рукавами пошлепали по колее, не успевшей просохнуть после недавнего дождя. Я все больше входил в роль экскурсовода.
- Вот это - Большое озеро, оно теперь, правда, подсохло, но весной бывает довольно живописно.
- Угу, - отвечал мой друг, рассеянно скользя взглядом по болотцу.
- А это - Лысый косогор, - не без торжественности говорил я, показывая на склон справа от дороги.
- Угу, - отвечал он, мельком взглянув на выгоревший до желтизны бугор.
- А там - Тихий лог, - останавливался я на минуту и взволнованно всматривался в лесистую лощину. А товарищ мой снова на мои восторги откликался неизменным «угу» и лениво жевал стебелек кислицы.
Конечно, откуда ему было знать, что узенькое болотце действительно было Большим озером, любимым пристанищем уток, за выводками которых мы ревниво следили. Здесь мы резали жухлую осоку, чтобы набивать ею матрасы. Это были чудесные перины, они уютно и загадочно шуршали и тонко пахли скошенным лугом.
Откуда было ему знать, что на Лысом косогоре, золотом от цветущего донника, я когда-то дневал, сторожа капканы, натыканные по кротовьим норам.
Откуда было знать моему товарищу, безнадежному горожанину, что на Тихом логу я рвал в колках черемуху и ставил на кочевке пасеку в буйном веселом от пчел липняке. Не ведал он и того, что там овсянки чуть не на каждом пне свивали гнезда, наполняя их серовато-зелеными яйцами…
Наконец я преподнес ему главный сюрприз - липу светлую, уникальное в наших местах произведение природы.
Светлая липа стояла у развилки дорог, ровно в трех километрах от села, и служила ориентиром, своеобразным верстовым знаком. Но не в этом заключалась ее главная достопримечательность. Ее шарообразная крона была так густа, что давала совершенно плотную тень, без просветов. Округлые мелкие листья росли сплошь, как мох, покрывая сучья и корявый бородавчатый ствол до самого комля. Похоже было, что дерево покрыто не листьями, а облеплено роем зеленых мотыльков. Сходство усиливалось при тягучем ветерке, когда эти мотыльки все вразнобой шевелили своими зелеными крыльями, создавая ровный, приглушенный шорох, какой бывает у большой муравьиной кочки.
Конечно, вся она звенела от полчищ пчел, беспрерывно садившихся на ее беловатые пахучие цветки и жадно бравших нектар. Не совру: с этой липы пасечники брали в хороший год бидон первоклассного, вкуснейшего меда. А это - 25 килограммов!
Я слышал, что есть на свете около сотни видов липы. Читал, что 12 растет на Дальнем Востоке. Однако, листая определители, я не нашел в них нашей, светлой. Видимо, она тринадцатая: не Максимовича, не маньчжурская, не пекинская, не Комарова, не монгольская, не раскидистая, не Таке, не корейская и амурская, а наша, особенная - арсеньевская светлая.
Недаром всем гостям ее у нас показывали как редкость, чудо. Даже говорили сторожилы, что будто приезжал к ней один ученый из Хабаровска и что теперь в каком-то музее или институте якобы хранятся фотографии нашей светлой липы.
Куда девалось равнодушие моего приятеля!
- Вот это да-а! - с неподдельным восхищением воскликнул он, присвистнув. - Ничего подобного я еще не встречал. Кудрява, как голова негра.
…В последний раз я видел светлую в самом жалком состоянии. От круглой кроны уникальной липы остались два неправильных полушария. Говорят, какой-то «новый русский» забуксовал на джипе по осени, занес над ней топор, и ветки, облепленные шуршащими мотыльками, полетели в грязь под колеса.
Выбрался из грязи. Помогла светлая…
В связи с этим хочется задать вопрос нашим лесникам: в Приморском крае и ЕАО липу запретили пускать в рубку, а что мешает нам?

В. Шкредов, с. Арсеньево.