В биографии великого русского писателя Антона Павловича Чехова есть поразительный гражданский поступок, который до сих пор просто объяснить нельзя. В 90-е годы XIX столетия по собственной инициативе А.П. Чехов отправился на Сахалин, чтобы переписать население каторжного острова. И не только.

…21 апреля 1890 года родные и друзья проводили Антона Павловича в Ярославль. Здесь он сел на волжский пароход, идущий в Казань. Дальнейший его путь лежал по Каме до Перми пароходом, от Перми до Тюмени по железной дороге. А потом были тяжелейшие версты в тарантасе по бесконечной «колесухе» через всю Сибирь.
До Иркутска он добрался лошадьми, далее - пароходом через Байкал, затем снова на лошадях до Сретенска. От Сретенска пароходом по Амуру, через Благовещенск, Хабаровск до Николаевска, отсюда пароходом через Татарский пролив на остров Сахалин.
В Благовещенске Чехов провел два дня. К сожалению, каких-либо сведений о его пребывании в этом городе, кроме его двух писем (сестре и своему издателю Суворину), не осталось. «Проплыл я по Амуру больше тысяч верст и видел миллионы пейзажей… Люди на Амуре оригинальные, жизнь интересная, не похожая на нашу. Только и разговора, что о золоте… Я в Амур влюблен; охотно бы пожил на нем года два. И красиво, и просторно, и свободно, и тепло. Швейцария и Франция никогда не знали такой свободы. Последний ссыльный дышит на Амуре легче, чем самый первый генерал в России». И далее: «Купаюсь в Амуре. Выкупаться в Амуре, беседовать и обедать с золотыми контрабандистами - это ли не интересно?».
В другом письме (сестре) Антон Павлович писал следующее: «Деревни здесь такие же, как на Дону, разница есть в постройках, но не важная. Жители не исполняют постов и едят мясо даже в страстную неделю; девки курят папиросы, а старухи - трубки - это так принято… Здесь не боятся говорить громко. Арестовывать здесь некому и ссылать некуда, либеральничай сколько влезет. Народ все тоже независимый, самостоятельный и с логикой. Доносы не приняты. Бежавший политический свободно может проехать на пароходе до океана, не боясь, что его выдаст капитан».
27 июня Чехов на пароходе «Муравьев» отбыл из Благовещенска в Хабаровск. Когда пароход пришвартовался к берегу (30 июня), уставший путешественник поднялся в гору, побывал в здании Военного собрания. Зашел в библиотеку военного округа, полистал газеты и вскоре отбыл дальше. Немного позже он писал в письме родственникам о том, что читал последние газеты в Хабаровске в Военном собрании.
«5 июля 1890 года я прибыл на пароходе в г. Николаевск, один из самых восточных пунктов нашего отечества...». Так начинаются путевые заметки А.П. Чехова «Остров Сахалин».
В Николаевске он проведет несколько дней. Гостиницы в городе не было, после обеда ему позволяли отдохнуть в одной из комнат общественного собрания. Багаж его стоял на пристани, две ночи он провел на теплоходе, который привез его сюда. Однажды, не найдя приюта, Чехов перебрался на гиляцкой лодке на пароход «Байкал», который 8 июля возьмет курс на Сахалин.
Чехов оставил описание неприглядного, полузаброшенного города. «Обыватели ведут сонную, пьяную жизнь и вообще живут впроголодь, чем бог послал… Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе; не говоря уже об оригинальной, не русской природе, мне все время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому не нужны, наша история скучна, и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами».
Что же побудило уже больного чахоткой писателя воплотить в замысел столь трудную задачу? Наблюдая его сборы в дальнюю дорогу друзья докучали, подшучивали над ним. И Чехов отвечал тем же, говоря, едет, мол, «встряхнуться от скуки».
Когда А. Суворин сказал ему, что поездка его бессмысленна и что Сахалин никому не нужен и неинтересен, Чехов возмутился, его ответ Суворину, при всем дружеском расположении к издателю, близок к отповеди. «Быть может я ничего не сумею написать, - в спокойных тонах начинает послание Чехов, - но все-таки поездка не теряет для меня своего аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю, выучу… Поездка - это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я… стал уже лениться. Надо себя дрессировать…». И далее уже с гневом: «Сахалин - это место невыносимых страданий, на какие бывает только способен человек, вольный и подневольный. Мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждений, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, размножали преступников - и все это сваливали на красноносых смотрителей… Виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно… Нет, уверяю вас, Сахалин нужен и интересен, и нужно пожалеть только, что туда еду я, а не кто-нибудь, более смыслящий в деле и более способный возбудить интерес в обществе».
…К Сахалину подошли вечером.
Ступив на каторжную землю, Чехов скоро взялся за дело, начав осуществлять задуманное ранее. «Чтобы побывать по возможности во всех населенных местах и познакомиться поближе с жизнью большинства ссыльных, я прибегнул к приему, который в моем положении казался мне единственным. Я сделал перепись. В селениях, где я был, я обошел все избы и записал хозяев, членов их семей, жильцов и работников. Чтобы облегчить мне труд и сократить время, мне любезно предлагали помощников, но так как, делая перепись, я имел главною целью не результаты ее, а те впечатления, которые дает сам процесс переписи… Эту работу, произведенную в три месяца одним человеком, нельзя назвать переписью, результаты ее не могут отличаться точностью и полнотой, но, за неимением более серьезных данных… быть сможет пригодятся и мои цифры».
Итоги чеховской переписи таковы: население острова составляло 28113 душ, в том числе женщин - 7641. Плотность населения - примерно один человек на две квадратные версты. На территории трех округов насчитывалось 12 тысяч крестьян, 5,6 тысячи мелких индивидуальных (крестьянских) хозяйств; ссыльно-каторжных - 4979, ссыльнопереселенцев - 8934, поселенцев из каторжан - 5,6 тыс.
Люди прибывали на Сахалин из 96 областей и губерний России.
Из многих встреч Чехова на Сахалине приведу две.
Первая из них состоялась вскоре после прибытия писателя на остров. 19 июля сюда приехал из Хабаровска Приамурский генерал-губернатор А.Н. Корф.
«22 июля после молебна и парада, - пишет Чехов, - прибежал надзиратель и доложил, что генерал-губернатор желает меня видеть. Я отправился. А.Н. Корф принял меня очень ласково и беседовал со мною около получаса… Между прочим, мне был предложен вопрос, не имею ли я какого-либо официального поручения. Я ответил: нет.
- По крайней мере, нет ли у вас поручения от какого-либо ученого общества или газеты? - спросил барон.
У меня в кармане был корреспондентский бланок… Но не желая вводить в заблуждение людей, относившихся ко мне с полным доверием, я ответил: нет.
- Я разрешаю вам бывать, где и у кого угодно, - сказал барон. - Нам скрывать нечего. Вы осмотрите здесь все, вам дадут свободный пропуск во все тюрьмы и поселения, вы будете пользоваться документами, необходимыми для вашей работы, - одним словом, вам двери будут открыты всюду. Не могу я разрешить вам только одного: какого бы то ни было общения с политическими…
Отпуская меня, барон сказал:
- Завтра мы еще поговорим. Приходите с бумагой».
Писатель явился к Корфу в назначенное время, захватив бумагу для записей. «Корф изложил свой взгляд на сахалинскую каторгу и колонию и предложил записать все, сказанное им, чего я, конечно, исполнил. Все записанное он предложил мне озаглавить так: «Описание жизни несчастных». Из нашей последней беседы и из того, что я записал под его диктовку, я вынес убеждение, что это великодушный и благородный человек, но что «жизнь несчастных была знакома ему не так близко, как он думал», - записал после свое резюме Антон Павлович.
В Александровскую каторжную тюрьму Чехов попал вскоре после приезда на остров.
«Есть камеры, где сидят по двое и по трое, есть одиночные, - пишет он. - Тут встречается немало интересных людей.
Из сидящих в одиночных камерах особенно обращает на себя внимание известная Софья Блювштейн - Золотая Ручка, осужденная за побег из Сибири в каторжные работы на три года. Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым старушечьим лицом. На руках у нее кандалы; на нарах одна только шубейка из серой овчины, которая служит ей теплою одеждой и постелью. Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное. Глядя на нее, не верится, что еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков, как, например, в Смоленске, где надзиратель помог ей бежать и сам бежал вместе с нею. На Сахалине она в первое время, как и все присылаемые сюда женщины, жила вне тюрьмы, на вольной квартире; она пробовала бежать и нарядилась для этого солдатом, но была задержана. Пока она находилась на воле, в Александровском посту было совершено несколько преступлений: убили лавочника Никитина, украли у поселенца Юровского 56 тысяч руб. Во всех этих преступлениях Золотая Ручка подозревается и обвиняется как прямая участница или пособница. Местная следственная власть запутала ее и самое себя такой густой проволокой всяких несообразностей и ошибок, что из ее дела решительно ничего нельзя понять. 56 тысяч еще не найдены и служат пока сюжетом для самых разнообразных фантастических рассказов».
Справка: С.И. Блювштейн (Сонька Золотая Ручка), воровка-рецидивистка; после отъезда Чехова совершила вторичный побег, была поймана и наказана 15-ю ударами плети; в конце 90-х годов она вышла на поселение «крестьянкой из ссыльных».
Вокруг Блювштейн сложилось немало легенд, но достоверно не известно, где она умерла, где похоронена. Ее имя - Сонька Золотая Ручка - досталось другой известной преступнице Ольге фон Штейн. В народной молве преступления двух этих воровок слились воедино. Получился собирательный образ.
Достоверный портрет Софьи Блювштейн принадлежит все же А.П. Чехову.
Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.
Фоторепродукции Валерия ТОКАРСКОГО.