Мой папа, гвардии сержант, командир отделения разведки 297-го артполка 138-й дивизии Анатолий Александрович Вайнберг, прошёл всю войну. Воевал в Крыму, под Сталинградом. Был ранен, контужен. Победу встретил под Кенигсбергом. Ему было чуть больше двадцати. Много позже, когда участников тех событий осталось мало, описал свои фронтовые будни в книге небольших рассказов.
Раиса Палей (Вайнберг).

Спасибо, снайпер!

Всё произошло за долю секунды, и я даже не успел испугаться. Что-то невидимое больно толкнуло в левую щёку и обожгло горячим дыханием. Я инстинктивно плюхнулся на землю. «Снайпер, - мелькнуло в голове, - надо быстрее уносить ноги». И уполз по-пластунски подальше от этого места.
Когда вернулся на свой наблюдательный пункт и рассказал ребятам о случившемся, меня спросили: «А где на шапке «ухо»?»
И тут я увидел, что «уха» на шапке действительно нет. Его словно ножом срезало. Значит, возьми снайпер на миллиметр правее, не «ухо» на шапке отрезал бы, а голову продырявил. А может, я в тот момент качнулся на миллиметр в сторону? Как бы там ни было, но я ещё повоюю. Спасибо тебе, снайпер, за предоставленную возможность.

Всего за несколько минут

Немцы рвались к Сталинграду. После многомесячной бомбёжки от него остались одни развалины. Среди них на окраинной улице мы оборудовали наблюдательный пункт. Метрах в двухстах от него чернел чудом уцелевший двухэтажный дом. После каждой бомбёжки, когда пыль оседала, дым рассеивался и появлялся силуэт дома, мы от души радовались. Он был как заговорённый.
В одну из таких бомбёжек из этого дома неожиданно выскочил мальчишка - заметался у подъезда, а потом вдруг припустил под бомбы...
- Ложись!!! - в ужасе заорали мы в четыре глотки. - Ложись!!!
Но наши громовые, казалось бы, голоса, как комариный писк у водопада, потонули в грохоте.
Когда бомбёжка стихла, бросились к тому месту, где бомбы накрыли мальчишку. Его иссиня-белое лицо было искажено страхом, волосы стали совершенно седые. Только на висках сохранился их прежний цвет. За несколько минут парень стал белым, как лунь. Всего за несколько минут.

Как я расстрелял Гитлера

Картины разрухи были для нас привычны: за недели наступления все деревни своими развалинами, как две капли воды походили одна на другую. На фоне торчащих труб, похожих на поднятые руки сдавшейся врагу деревни, тёмным пятном неожиданно появился почти неразрушенный дом. Как ему удалось уцелеть, за что немцы его пощадили? Может, это ловушка? Немцы - мастера всяких сюрпризов - оставляли, уходя, мины в красивых игрушках, цветных журналах, различных безделушках. Наверное, и этот дом - приманка. Но меня не оставляло любопытство, и когда наш автомобиль остановился напротив этого дома, я бросился к нему. Дверь была завалена штукатуркой, но оставалось окно. Заскочил внутрь и остолбенел от неожиданности - на стене висел огромный портрет Гитлера. А под ним крупно написано «Гитлер - освободитель».
Я тупо смотрел на портрет, на подпись, и глухая злоба поднималась во мне. Освободитель! Я снял с плеча карабин и всю обойму всадил в ненавистную морду непрошеного освободителя и уже с лёгкой душой вернулся в машину на своё место.
- Всё, - сказал ребятам, - только что Гитлера расстрелял.
Они посмотрели на меня, как на ненормального, но я ничего не стал объяснять. Не хотелось разрушать установившийся во мне душевный покой.

Победа!

Мы проехали весь Кенигсберг. Огромный город походил на древние раскопки, и только сплошное марево из огня и дыма возвращало к реальности. Ночь надвигалась тихая, звёздная, безветренная. За тысячи дней войны привыкшие к непрерывному грохоту, мы были оглушены этой тишиной.
Проснулся от того, что друг Михеев тряс меня за плечо.
- Вставай, всё проспишь!
Вся лощина гудела от ожесточённой ружейно-автоматной стрельбы. Все стреляли вверх.
«Десант, будет сейчас заваруха, вот тебе и конец войны», - подумал я. Вскинул винтовку и стал стрелять, куда и все, но... никого не увидел.
- Где они? - спросил стоящего рядом солдата.
- Дурак! - крикнул он. - Это от радости! Немцы капитулировали! Мир подписан! У-ррр-ааа!
Я обалдело опустил винтовку. Всё. Конец. Жив.