В советских анкетах, которые заполняли все, кто устраивался на работу, учебу, туристическую поездку и т. д., была обязательная графа (и не одна): была ли в оккупации во время Великой Отечественной войны? Не один раз мне доводилось заполнять эту развернутую, в несколько листов, зловредную анкету. Каждый раз убирал ручку в сторону, не зная, как отвечать на такой вопрос, объясняться, были ли у меня родственники за рубежом и т. д.
В оккупации я был с 1941 по 1943 год. Пребывал в дошкольном возрасте, многого не понимал, но детское восприятие ценное, долгопамятное. Однажды мы, пацаны своей улицы, смотрели, как у одного из домов остановился крытый немецкий фургон, из него вышли люди в черной военной форме и вошли в тот дом. Молодых супругов Нагорных вывели, затолкали в фургон, увезли. Их младенец остался в кроватке на попечение старшей сестры Сони Нагорной. Это была единственная моя встреча с эсэсовцами. Зато с солдатами вермахта в их мышиного цвета форме жить нам пришлось долго…
Заполнял анкету я часто не зная, как отвечать на вопрос этой графы. Иногда просто не заполнял ее, надеясь, что сойдет, хотя те, кто читал их, определенно знал, что моя Запорожская область, город Мелитополь, села, поселки - все было оккупировано немцами. Пиши-не пиши - не обманешь.
Сегодня мы публикуем воспоминания бывшей хабаровской учительницы, отличницы просвещения, ветерана труда Натальи Никифоровны Кулешовой. Детство ее прошло на оккупированной Брянщине, она также не забыла многолетних советских анкет с их неудобными вопросами. Была в оккупации и знает, что многие годы после нее это воспринималось как пятно на репутации. «Между тем, - пишет она, - за линией фронта, в немецком тылу, оставались женщины, дети, старики. Мужчины воевали в Красной армии или уходили в партизаны».
Детство, обожженное войной, зримо, безжалостно встает из воспоминаний Натальи Никифоровны Кулешовой.
«Матка! Млеко, шпик!»
Деревня на Брянщине. 1942 год. Большая хата. В ней пятеро детей, мал-меньше, старшей 12 лет, младшему нет и года. Он спит на печке. Дверь с шумом раскрывается, вваливаются два фрица с автоматами. Один из них орет: «Матка! Яйки! Шпик!»...
Испуганная мама, маленькая,  худенькая, отвечает: «Пан, нет шпица». Показывает на детей, дескать, нечем кормить. Один из немцев снял автомат, прицелился в детей. Младшие заорали и стали прятаться под кровать, заплакал на печке Митя.
Другой фриц подошел к печке и стал шарить рукой в золе на загнетке (они уже знали, где русские женщины прячут яйца).
Ничего не найдя, фриц ногой открыл дверь. Второй пригрозил: «Пу! Пу!». Ушли. «Слава богу», - перекрестилась мама, стала успокаивать нас, взяла на руки плачущего Митю. Пришла от подруги старшая сестра Манечка и сказала, что будут угонять в Германию всех, кому исполнилось 16 лет. Заплакала - ей шел 17-й год. У мамы теплилась еще слабая надежда, что дочка ее маленького роста, худенькая, может, не угонят - какой из нее работник. Тщетно.
Через неделю всех юношей и девушек немцы согнали к зданию школы. Что там творилось, невозможно передать словами! Плакали, рыдали, кричали… Немцы автоматами оттесняли мам, бабушек, дедушек от угоняемых. Наша Манечка - с узелком в руках, маленькая, сущий ребенок, стояла в толпе, окруженной вооруженными фрицами. Потом их погрузили в машины и увезли…
Вернулась Манечка только в 1945 году.
Мама не спала ночами. Ходила в полночь на росстани (перекресток дорог), прислушивалась - откликнется ли что живое? Залаяла собака, запел петух. Значит, жива наша Манечка. А тут, под фашистским гнетом, еще пятеро детей… Господи! Чем же их накормить, обогреть, одеть?! Часто болеют.
Отец на фронте, естественно, в оккупированной деревне мы ничего о нем не могли знать. Самый старший брат, Гриша, ушел в партизаны.
А в нашей большой хате фрицы вечерами устраивают пьянки. Орут, поют. Заставляют маму топить печку, греть воду. Раздеваются догола и обливаются, орут, как дикари. Мы забились по углам, лишь бы не попадаться им на глаза.
Потом, что называется, несчастье помогло - я заболела воспалением легких, лежала в бреду с высокой температурой. Немцы испугались - тиф? И покинули нашу хату.
Кое-как я выкарабкалась (мне было 6 лет).
Как ждали весну! Появится щавель, крапива, мерзлая картошка на полях вытает из земли. Мы ее собирали, пекли тошнотики.
Ни от кого никаких известий. Мама почернела от горя и забот. Наконец, летом наши перешли в наступление. Слышался грохот бомбежек, они становились все ближе. Мы прятались в погребе или в окопе, который был вырыт на огороде.
17 сентября 1943 года Брянщина была освобождена от немцев. Я пошла в школу. Пришло извещение о Грише - пропал без вести. Опять горе, слезы. Как всё вынести?! Дети голодные, болеют часто, вши заели. Нет ни мыла, ни одёжки, ни обувки.
Через полгода Гриша нашелся - лежал в госпитале в Москве с тяжелым ранением в голову. Демобилизовали. Инвалид I группы. В 1945 г. вернулся отец - дошел до Берлина. Манечку освободили американцы, откормили. Приехала - взрослая, красивая. Вся семья в сборе. Но так же голодно, не во что одеться, обуться. Налоги на всё - надо восстанавливать разрушенную страну.
Легче стало только в 60-е годы. Старшие дети выросли, младшие учились. Жизнь налаживалась. Только здоровье мамы ухудшалось. Часто болело сердце. В 1972 г. ее не стало. Все ее дети сохранили память о ней как о самой Великой Матери.
Когда пришла победа
О том, что кончилась война, я узнала в школе: в класс вошла учительница Мария Ивановна и на доске написала:
- Дети, поздравляю с Победой!
А дальше… Она за доской тихонько слёзы вытирала, а мы, тридцать человек, орали во все горло от счастья: «Победа! Победа! Победа!». Еще не сознавая, что многие без отцов остались, что братья и сестры не у всех вернулись; мы ликовали, обнимались… Помните, как пел Владимир Высоцкий: «Отплакали те, что дождались, недождавшиеся - отревели».
Послевоенная жизнь была трудной. Не во что было одеться, обуться, тяжело было с продуктами.
Чтобы одеть нас, матери достали из кладовок ткацкие станки. Сначала лен пряли, затем нити наматывали на шпульки, шпульки - в челнок - и ткали. Летом его отбеливали в саду: опускали в бочку с водой, затем стелили на траву на солнце. Несколько раз за день по мере высыхания. За лето полотно становилось белым. Из него шили рубашки, юбки, кофты.
Чтобы накормить нас, вечерами при фитиле толкли в ступе просо, получалось пшено. Из него варили кашу. Перебирали зерно пшеницы, загрязненное семенами сорняков, пшеницу перетирали, пекли лепешки.
Чтобы обогреться зимой, летом мы заготавливали торф для печек. Это очень трудоемкий процесс: сначала надо нарезать влажный торф кирпичиками, затем сложить их для просушки колодцем по 10 штук. Когда торф подсыхал, складывали уже «бочонком», и совсем сухой - штабелем.
Дети трудились все лето наравне со взрослыми. Заготавливали траву для коров и свиней. Работали в совхозе на прополке, на уборке - за трудодни, денег не выдавали. Вместо этого осенью с нами расплачивались зерном, овощами. Если нужно было купить самое необходимое, родители продавали торф.
А страну ведь надо было восстанавливать. Поэтому были налоги на всё: на плодовые деревья и кустарники, на кур (200 яиц сдать), на корову (200 л молока сдать). Чтобы это собрать, по деревням ездили уполномоченные по налогам и спуску никому не давали.
В городе, наверное, жить было легче, но из колхозов никого не отпускали, и самовольно не уедешь - паспортов на руки не выдавали. А без паспорта куда?
Передвижники привозили в деревню фильмы о войне. Денег на билеты не было. Мальчишки и девчонки ухищрялись залезать в окно или прятались до начала фильма под скамейками. «Зайцев» контролер выгонял, приходилось смотреть в окно.
Еще из послевоенного детства мне запомнилась награда за хорошую учебу. Начальную школу, в 1948 году, я окончила с похвальной грамотой, и мне подарили книгу Б. Полевого «Повесть о настоящем человеке». Это был самый дорогой подарок за всё мое детство!
В пятый класс мы ходили в соседнее село за 3 км. Мама сшила мне холщовую сумку, зашила старую фуфайку, на ноги сшила бурки, на которые надевали бахилы (резиновые глубокие галоши). В школе каждый день 5-6 уроков. Никаких столовых. В сумке - кусок хлеба или лепешки, яблоко.
В 1951 г. поступила в педучилище, окончила его с красным дипломом и поступила в Смоленский пединститут. Многие сокурсники были сиротами. Жили в основном на стипендию. Но это были самые счастливые годы...
Детства у моего поколения не было, мы рано взрослели, много трудились.
В середине шестидесятых вслед за мужем, человеком военным, приехала на Дальний Восток. Учительствовала в Приморье, в Хабаровске - судьбы жен армейских офицеров непредсказуемы…
Подготовил
Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.