Жизнь наша грустна, смешна и драматична. У каждого свое время смеяться, радоваться и плакать. Печаль нам неизбежна, но ведь и жизнь ценится не за ее длину, а за содержание. Когда оно есть - печаль становится светлее. Даже тогда, когда прожитое время разбивается в капель.
Сложилось так, что последние два-три года на подобные темы не раз беседовали с Мирославом Матвеевичем Кацелем, народным артистом России. Поводом был то новый спектакль в его родном театре драмы, то очередное неясное изначально событие в общественной жизни, то случайная встреча на улице и неторопливая прогулка. Мой собеседник откликался на любую затронутую тему - все ему интересно. Близилось 70-летие Кацеля, и я стал замечать, что маячащая впереди жизненная черта его волновала. Пока я еще молод, шутил Кацель, а вот после 23 января стану стариком. Я-то знал, что шутил над собой тяжело больной человек, что у себя в театре он оказался в сложнейшем драматическом положении. Однажды вечером сообщил мне по телефону: написал заявление об уходе. Накануне своего 70-летия. Было грустно, не мог представить наш театр без Кацеля. Встретились в один из рождественских дней, говорили без малого шесть часов. Разумеется, не только о театре, но и о нем тоже. Как же разъединить два понятия - театр драмы и его артист Кацель? Тут, мне кажется, была своя эпоха и свои ценности, которые сегодня можно назвать уходящей натурой. Его актерская судьба начала складываться под воздействием мощного своей духовностью русского (московского) театрального искусства, еще блиставшего в сороковые-пятидесятые годы. Посчастливилось учиться, слушать, общаться, играть, пусть и небольшие роли, рядом с крупными актерами, в спектаклях режиссеров-мыслителей (крохотная роль в спектакле «Мещане» А. Дикого в Малом театре до сих пор не забыта). В принципе, Кацель перенял эстафету, усвоил и исповедывал в работе все то, что было заложено и развито русскими театральными реформаторами, их школами, последователями. В Хабаровске он остается последним носителем их традиций. Не случайно он часто вспоминает своих учителей, называя их по имени-отчеству, среди которых особое место занимал проживший сто лет актер Малого театра Николай Александрович Анненков (умер в прошлом году). Почему же они ему вспоминаются, ведь и сам давно признанный мастер?
- А вы разве своих лучших наставников не вспоминаете? Мне эти люди передали все: любовь к театру, одержимость в работе, высокую духовность, они меня навсегда заразили театром. Тот же Анненков, встречая нас на репетициях, когда роль не получалась, возмущался: Слава, в чем дело, почему так, что ты ночью делал, неужели спал?
Подобное было в традициях училища им. Щепкина, Малого, других театрах, у каждого педагога и всегда - нам прививали одержимость театром.
В этом слове - одержимость - исходная точка, суть актерской судьбы. За почти полвека работы на сцене (у него было два театра) он сыграл примерно 150 ролей. Некоторые из них, двадцатилетней и больше давности, я, например, помню до сих пор. Бессловесный (в спектакле у него не было текста) Дульский в «Морали пани Дульской» произносит в финале всего одну фразу: «Пошли вы все к черту». Но как удалось актеру показать человека, характер, его страдания, его боль от происходящего? В «Утешителе вдов» режиссера Н. Мокина Кацель был по-актерски потрясающе точен.
Над этой его одержимостью сегодня в театре снисходительно посмеиваются: опять Кацель о театре говорит, раньше он думал о девочках, сегодня - о театре...
- Это забавная неправда, о театре я думал всю свою жизнь, был им зашоренный, это, может быть, моя глупость, дурнота какая-то, может, по-другому можно было жить, но... Да, и о девочках думал, я всегда восторгался женщинами, ценил в них красоту, ум, игру, лукавство. Но о театре, об актерском ремесле я много думаю и сегодня.
- И никакого разочарования, никаких сожалений?
- В театре я испытал счастье. Сожаления? Да как же без них прожить? Что-то не удалось сыграть, что-то не успел, не смог поставить. Мало у меня было встреч с большими режиссерами. Я долго был актером, работал худруком театра, режиссером-постановщиком. Многое познал. Актер - профессия зависимая. От того же режиссера. Да, к сожалению, есть актеры, которые «выслуживают» роль у режиссера. Но, как говорит небезызвестный Андрей Гончаров, роль по блату получить можно, а вот сыграть по блату нельзя!
- А как же великие актеры, гении?
- Все так же плюс талант. Последнего нашего гения Иннокентия Михайловича Смоктуновского не все воспринимали, шепчет, мол, что-то на сцене, кривляется. Я видел его в московских спектаклях, на гастролях в Хабаровске и пытался понять, как, из чего он сотворяет роль. Очень интересно, прелюбопытно. Из моих полутора сотен сыгранных ролей настоящими были четыре-пять, я ими горжусь.
- Как это - настоящие? Остальные ведь вы тоже как-то выстраивали? Страдали, мучились, сомневались.
- Да, конечно. В том же «Утешителе», в «Морали», это Швейцаркас из «Мамаши Кураж», в «Семье Плахова» и «Физиках и лириках» я как бы пережил чужую жизнь, как свою. Там все сливалось в одно, звучало, трогало. Как режиссер поставил 23 спектакля, но дороги мне также четыре-пять из них: «Карлсон снова прилетел» в ТЮЗе, «Валенсианские безумцы», «Касатка», «Игра в джин», дорог мне и последний - «Доходное место»...
- А что не удалось сыграть, поставить?
- Я не сыграл две роли, о которых мечтал: Фигаро и Арбенина из «Маскарада»; не поставил два спектакля, над которыми всегда размышлял. Каждый год я беру в руки книгу Чехова и читаю его «Три сестры». Раньше, в молодости, бывало, ставил рядом рюмку с водкой, читал и «ставил» спектакль в своем воображении, разговаривал с этими чеховскими сестрами. Другой непоставленный спектакль-мечта - «Горе от ума». Тут я близко подошел к постановке, не получилось, помешала болезнь. Вот о чем я сожалею.
- В 37-м году расстреляли вашего отца, владивостокского врача, как врага народа. В спектакле «Черный человек»... вы предстали в роли кровавого палача Сталина. Почему согласились на такую роль?
- Вначале решительно и твердо отказался, но подумав, поговорив с режиссером, взялся за роль. Спектакль был выстроен на беспощадной иронии, осмеянии тирана. И я как бы получил возможность отомстить за отца. Знаете, учась в Москве, смог бы там и остаться в одном из театров. Но я специально поехал на Дальний Восток, попал сначала в Комсомольск, это было начало пятидесятых, жив был Сталин, здравствовал архипелаг ГУЛАГ. А я уже тогда хотел найти следы отца, узнать правду о нем. Произошло это гораздо позже, но добился его реабилитации, читал отцовское следственное дело с его допросами, узнал, кто его оклеветал. Это был мой долг - я его выполнил.
- Вам не кажется, что свою актерскую судьбу вы прожили в довольно среднем провинциальном театре, где были редкие и очень короткие взлеты, чье искусство никого особо не будоражило. Спокойный какой-то театр. О нем не спорят, помалкивают.
- Нет, не кажется. Театр, как и любой творческий коллектив, испытывает время взлетов и падений. Даже такая махина, как Большой театр. Я в Хабаровске с 1961 года, но знал его еще раньше, работая в Комсомольске. Так вот, за мою бытность в театре был один потрясающий взлет. Это была середина 60-х годов, когда театр возглавляли Г. Сащенко и Я. Цициновский. Это триумфальные гастроли в Москве и других городах страны. Потом был спад... Был интересный творческий подъем во времена незабвенного Н. Мокина. И, к сожалению, все. И сейчас театр находится, на мой взгляд, не в лучшем виде. Это мое личное мнение. Но не это главное. Страшно, когда актеры, коллектив театра привыкают к этому уровню, когда средненькое выдают за творческие открытия. И самое страшное - когда театр приучает к этому уровню зрителя, а многих просто отлучают от театра.
- И все же, чем был для вас театр?
- Для меня он стал неизлечимой болезнью, неким наркотиком. Много думал и думаю об этом, терзаюсь противоречиями, как бы это сформулировать? Театр - это сочетание прекрасного и безобразного, это непредсказуемость, маленькие и большие радости, это слезы, обиды, капризы, романы, интриги и интрижки, цепь предательств, борьба амбиций и вечное выявление отношений. Это бурные премьерные застолья и тихие рюмочки по углам гримуборных (было, есть и будет), это больные сердца и прекрасные актерские души. Что самое ужасное в искусстве? Субъективизм оценок - такова, увы, закономерность, с этим приходится жить. Каждый воспринимает, судит тот же театр по-своему, справедливо или нет, и он волен это делать... Но где же истина?
К сожалению, зрители уже давно не видели на сцене Кацеля-артиста. Не по его вине это произошло - не позволяла оставаться актером болезнь. Уйдя с должности художественного руководителя театра, он стал режиссером-постановщиком, все его последние спектакли хабаровчанам знакомы. Понимая положение, в каком он оказался, выбрал пьесу для последней своей постановки, в конце сезона намеревался уйти из театра. Начавшиеся репетиции были, однако, остановлены - Кацеля попросили «пропустить» вперед спектакль главного режиссера, с чем он согласился. А вскоре подал заявление об уходе, отказался от торжеств по случаю своего семидесятилетия.
- Что же произошло, Мирослав Матвеевич, почему вы так поступили? Показали характер?
- Это смешная история. Как говорил знаменитый физик Нильс Бор, иногда становится так страшно, что хочется смеяться. И я должен объясниться со своими зрителями, не знаю, хорошо или плохо я поступил, но не сказать правду не могу. В театре начал работать новый гл. режиссер Ю. Ильин, он, конечно, вправе формировать репертуар, снимать какие-то спектакли. Мой спектакль «Доходное место» появился в марте прошлого года. В нем есть недостатки, не все там получилось, но в целом, считаю, спектакль интересный, его хорошо принимали зрители. Однажды на творческом часе, выступая перед труппой, главный режиссер назвал спектакли, которые он намерен снять с репертуара. Последним, после паузы, был объявлен и мой спектакль «Доходное место». Наступило долгое молчание. Только три человека пытались робко защитить спектакль. После собрания большинство актеров подходили ко мне, им было непонятно, за что снимают спектакль. А для меня это был удар, неожиданный, смертельный и непоправимый.
- Но снятие спектаклей с репертуара - обычная в театре ситуация, тем более, когда приходит новый главный режиссер. Вы ведь и сами когда-то их снимали. Неужели надо из-за этого уходить из театра?
- Возможно, спектакль не понравился Ильину, хотя понятия «понравился - не понравился» - это не разговор профессионалов. Естественно, каждый художник по-своему ставит ту или иную пьесу. Но ведь я был рядом, дня за три до злополучного собрания мы долго беседовали с ним по театральным делам, и он - ни слова о «Доходном месте». Я ведь не начинающий мальчишка. Он мог бы высказать свои замечания, несогласие, мы могли бы творчески поспорить. Этого не произошло. Готовился «сюрприз» для собрания. Как это называется? Я назвал это подлым поступком. Это был расстрел в упор. Судьба, что ли такая. А после этого было резкое ухудшение здоровья, о чем знает только моя жена да подушка. Позже я переписал заявление об уходе из театра, указав в нем истинную причину. Считаю такое отношение к себе бестактным. О каком юбилейном чествовании вообще говорить в такой ситуации, вы это себе представляете? Я отказался от всего этого. Может быть, и не прав, но это моя правда... Все для меня в прошлом. Театр для меня был, и вот театра больше нет. Дальше - тишина. Занавес. Finita la komedia!
Как жаль, что время нашей жизни так беспощадно разбивается в капель. Грустно. Кацель уходит...
Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.
Количество показов: 707