Сегодня день рождения ушедшего от нас известного талантливого художника Алексея Федотова. Его имя носит художественная галерея Хабаровска. Вспоминает сын художника, тоже Алексей Федотов.
Известно, личности незаурядные, а я отношу к ним своего отца, в своей жизни и поведении не хотят подчиняться общепринятой дубовости, когда человек в футляре - эталон. В большинстве своем обыденность шаркает подошвами не в ногу со временем, а вот они, в небольшом своем единении, печатают шаг, оставляя свою неповторимость на пыльной дороге нашей истории. Примеры? Это и Коровин вкупе с Шаляпиным, вкусно пахнущий российскими кабаками Гиляровский, бесшабашный и талантливый Довлатов, русский Казанова Кончаловский... И многие другие. И каждый из них оставил жирный восклицательный знак, громко топнув не в ногу шкандыбающему толпой обществу.
Многие из друзей и знакомых попрекают меня в том, что я, описывая эпизоды из жизни отца, изображаю его как бы «не с той стороны медали». Позвольте, из песни слов не выкинешь. Итак...
...Зрела грядущая зональная выставка. Все живописно-графическое сообщество, как тараканы, запряталось в мастерские и усиленно потело над своими детищами, мечтая поразить обладающую покупной способностью часть населения своими шедеврами. Никто ни с кем не общался. Все боялись друг друга. И не потому, что верили в суеверные бяки, а потому, что, не дай Бог, слямзят задумку. И ведь не зря боялись - в истории факты плагиата повторяются с регулярной закономерностью.
Вообще-то художники - народ антиподный друг другу. Скрываемые тщеславие, зависть и самовлюбленность - неизменные спутники почти каждого из них. Но, как это ни странно, не будь этого, не было бы и прогресса в искусстве.
Другое дело - конъюнктура, когда художник, призванный писать образа, начинает красить и ваять образы вождей и власть предержащей плесени, индустриальных побед и прочего преходящего маразма. Таковых, паразитирующих на партийно-ленинской тематике, и даровитых, и бездарных, в застойную эпоху было подавляющее большинство. На многих выставках висели их «эпохальные творения». Попробуй-ка выставком не принять композицию с вождем, даже паршиво написанную! Глаз присутствующей неприметной личности в штатском фиксировал все! И ведь проходили такие полотна, и их создатели брали с почестями большие премии. Один Налбадян чего стоил! Не хочу перечислять ему подобных по соображениям чисто этическим. Сами знают, если еще не обивают порог у Всевышнего.
А ведь верной дорогой пошел отец - в природу, в пейзаж! Данный жанр почти невозможно политизировать. Хотя и тут были «мастера лояльности» - шлепнут на холст пару тракторов или комбайнов с красной тряпкой, и все, «даешь целину!». Отец подобным лизоблюдством не баловался. У него все было ясно, как божий день: горные кряжи, буреломы тайги, океанские валы, величавые реки... Без коммунистических бригад лесорубов и секретарей обкомов. Отец искал духовную сущность русской природы.
Зональные и республиканские выставки проходили раз в четыре года. Где-то недели за две до выставкома появлялись «разведчики», дабы пронюхать, чем занимались эти годы мастера кисти и резца, что они представят на выставку? Как правило, это была небольшая комиссия из трех-четырех человек, к ним присоединялись представители местной знати и члены художественного совета. Эта могучая кучка обходила мастерские художников, выплескивая, как из рога изобилия, добрые и ласковые советы или по-отечески журя нерадивых.
Доходила очередь и до моего отца, и поскольку лица, представляющие выставком, были знакомы, дело не обходилось без хлебосольного застолья. Все жаждали знать, чем же Матвеевич удивит на этот раз. А Матвеевич, проявляя вероломное скупидомство, нехотя, по-плюшкински выковыривал из своих закромов старые, уже бывавшие на других выставках холсты, представляя все это живописное старье как многолетнее трудопотение. Члены комиссии державным жестом отбирали пару работ, рекомендуя еще поработать над ними. И с чувством исполненного долга удалялись.
А в дальнем углу мастерской неприметно стояли штук пять девственно чистых холстов. Они, как патроны, забитые в магазин, были готовы к творческому бою. Это был тактический маневр художника. Или даже шаг стратегический, учитывая масштаб предстоящей выставки. Ведь где-то кто-то при тихом возлиянии в тесном кругу вел разговор: «Ну как там Матвеевич?» - «Да так, ничего нового. Сдает старик». И в таком духе...
Сразу же после ухода сановных гостей на мольберт устанавливались первых два херувимской белизны холста. Но это еще не было начало. Начало наступало в полночь, когда утихал весь городской бедлам и опускалась дремотная тишина. Вот тогда-то для отца и начиналась творческая страда, «битва за урожай», который определялся количеством и качеством работ. Все! В мастерскую никто не допускался, даже родные. Кроме меня, добавлю без ложной скромности. Я, сын, оставался единственным связующим звеном отца с внешним миром.
Многие из моих коллег с завистью говорят: «На кой хрен тебе было учиться, у тебя была школа самого Матвеевича!». Скрывать не буду, пусть не в совершенстве, но кухню живописи отца я знаю достаточно хорошо.
Приступал отец к работе, всякий раз не повторяясь. Он мог сразу, на одном дыхании, не отходя от мольберта, буквально за сутки завершить полотно. Мог сразу серийно, накрасив несколько подмалевков, скрупулезно доводить работы до логического совершенства.
Дар от Бога... За подобной «скорострельностью и меткостью» скрывался титанический труд. География творческих поездок и командировок отца огромна: почти весь Байкал, исхоженные вдоль и поперек Саяны, Забайкалье, Приамурье, сам Амур - от и до, туманные Сахалин и Курилы, в дымах седых вулканов Камчатка и конечный рубеж российского размаха - Чукотка...
Вот он сидит за низким столиком и перекусывает тем, что я ему принес из дома, благо, квартира была рядом, под мастерской. Ему ровным счетом плевать, что ему попадает в чрево, будь то деликатесная вкуснятина или протухшая несъедобность. Он весь в холсте, стоящем на мольберте. Он видит там нечто большее, чем сторонний наблюдатель. Вот он, хищнически насторожившись, вдруг бросает недоеденный кусок, кидается к холсту, хватается, но не за кисть, а за мольберт, и резко поворачивает его. Там, с обратной стороны, установлен другой, уже подмалеванный холст. Ухватив с палитры граммов с пятьдесят размешанной краски, он буквально шлепает ее на поверхность. В эти мгновения отец похож на кого угодно, но только не на живописца - это уже не ваяние, а схватка, коррида! И мольберт - это рассвирепевшее животное, а в руках у отца уже не безобидный мастихин, а смертоносное оружие... Стены мастерской раздвинулись и превратились в трибуны, оглушающе ревущие в экстазе и жажде крови... А над всем этим, где-то под потолком, сокрушительным аккордом звучит и ввинчивается в полотно увертюра Кармен...
В таком состоянии выдавал на суд зрителя свои картины мой отец.
Наконец, наступало время Ч. В город прибывали сиятельные особы, генералитет от живописного искусства всея Сибири и Дальнего Востока. От их решения полностью зависела судьба, а в некоторых случаях и дальнейшая творческая карьера многих. И наступал звездный час художника Федотова! Он выставлял и пять, и более совершенно новых, смачно накрашенных холстов, морально убивая завистливых недругов, а они у него имелись. «Как это? - вопрошали они. - Три недели назад ничем подобным и не пахло! Мы, понимаешь, годами... А он - бац!..»
Потому как Федотов, господа!
Количество показов: 641