Сорок дней назад ушел из жизни народный артист России Мирослав Матвеевич Кацель.
Он знал, что умрет скоро. И надеялся, что это случится не завтра. За три дня до смерти он позвонил в редакцию и спросил: «У вас ведь юбилей, восьмидесятилетие газеты? Я немножко написал о своей любимой газете, не могли бы посмотреть». Голос в трубке был привычный, кацелевский - мягкий и ровный баритон.
Он открыл дверь на мой звонок - худой и бледный, с белой щетиной на щеках, в длиннополом полосатом халате. Я взял из его рук листок, написанный им накануне вечером. Это было его прощание - не только с газетой, со всеми, кто его знал, со своими зрителями. Актер как бы в последний раз выходил на сцену - попрощаться. Мы напечатали его признание в любви, но он его уже не прочитал. Он умер 15 апреля в 11 утра, газету принесли после двенадцати... Все его переживания и страсти кончились. Так и не дождался первой свежей редиски с дачи, которую очень любил и всегда ждал.
На его надгробии высечены краткие слова: «Я молчу - значит, я умер». Он сам их сочинил и завещал семье высечь на камне. Более года назад он «проверял» их на мне: одобрю ли? Эпитафия была точной, и я сказал об этом, быстро уйдя от скорбной темы.
Он умирал мужественно, достойно. Знал, что обречен, не жаловался, не впадал в отчаяние. «Я прожил немалую, неплохую жизнь, жаловаться мне не на что. Дотяну до семидесяти, до весны, до первой зелени», - говорил обычно, когда мы оставались наедине. Семидесятилетие он отметил дома - с наплывом гостей, друзей, цветов, подарков. Это было в январе.
Осиротело театральное искусство, осиротели мы все. Мирослав Матвеевич был последним Актером - рыцарем театра, его подвижником и защитником. К сожалению, правы те прагматики, кто утверждал после его смерти: время его ушло, он был романтиком. Да, в какой-то мере это противоречие закономерно. Актерская профессия жестока: если бы юность умела, если бы старость могла. В этом трагедия актерского существования. Он знал это и последние годы уже не играл роли, только ставил спектакли. Это было нелегко для тяжело больного человека.
В одной из последних наших бесед Кацель признался: не успел сыграть роли, о которых мечтал, - Фигаро и Арбенина. Не успел поставить два спектакля-мечты - «Три сестры» и «Горе от ума». Последний собирался ставить, готовился, размышлял.
Что был для него театр? Он много об этом думал и размышлял на излете своей жизни. «Для меня он стал неизлечимой болезнью, неким наркотиком. Театр - это сочетание прекрасного и безобразного, это непредсказуемость, маленькие и большие радости, это слезы и обиды, борьба амбиций и вечное выяснение отношений...»
Все это он пережил, перечувствовал, всем этим переболел, но остался тем самым редким и, наверное, последним у нас рыцарем театра. 150 сыгранных Кацелем ролей убеждают в этом. Театр был его домом, семьей, кругом друзей и цепочкой недоброжелателей. Искусство - как война - разделяет людей, его создающих, но оно объединяет огромную армию его созерцателей. В спектаклях, где играл Мирослав Матвеевич, это было всегда заметно, в них он умел заразительно говорить и выразительно молчать. Он был Мастер.
Он был преданным читателем нашей газеты - почти пятьдесят лет они прожили вместе: «Боже мой, ведь столько лет мы вместе, и смеемся, и горюем, и плачем, и грустим, и даже иногда размышляем...» - писал он в своей последней заметке.
Он откликался на многие газетные публикации, иногда говорил нам далекие от лести слова. Читая газету, он всегда размышлял. Теперь уже не позвонит, ничего не скажет.
Он замолчал - навсегда...
Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.
Количество показов: 691