Сочинения Б. Акунина наделали столько шума, что люди, с ними незнакомые (включая и меня), оказывались как бы в неловком положении. Чтобы выйти из него, я взялся за роман «Азазель» - книгу, положившую начало знаменитой серии и преподнесенную публике как откровение в современной русской прозе.
Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на отзывы, собранные в московском издании 1998 года. Цитата из журнала «Столица»: «В этом «Азазеле» есть все, вообще все: Конан-Дойль, Булгаков, Аверченко и даже чувствуется почему-то Анатолий Рыбаков...». Словно посчитав этот перечень недостаточным, рецензент «ОМ» (сокращение, мною нерасшифрованное) добавил и ряд других первоисточников, использованных в романе: «Действие насыщено куртуазностью, саднящими страстями в манере Достоевского, жестокими умертвиями а-ля Эжен Сю и дедуктивными умозаключениями в духе Шерлока Холмса».
В общем, захотелось самому «пройтись» по страницам романа и обнаружить достоинства, бросавшиеся в глаза критикам (а значит, их легко отыщу и я). Итак, прежде всего предстояло насладиться «чистым, филигранным русским языком». А вместе с тем (если окажется прав аноним из «Коммерсант-daily») поджидали другие сюрпризы: «Круто сваренный сюжет детектива; милый герой; очаровательное, утешительное знание реалий». Это последнее обстоятельство автор как бы акцентировал тем, что положил в основу сюжета события в Москве 1876 года.
Мне, однако, не повезло: обещанных достоинств в романе я не увидел. Зато погрешностей хватало с избытком. Вот их далеко не полный перечень, со ссылками на соответствующие страницы текста.
В те далекие времена особа государя императора считалась священной. Правда, мне как историку доводилось просматривать немало дел, заведенных III отделением в 1870-х об «оскорблении Величества»; по ним обвинялись представители низших сословий, главным образом крестьяне. В романе же допускают демонстративно-пренебрежительные высказывания об Александре II сыщики, причем во время несения ими службы: «...Государь, велика ли фигура!..» (с.12). Вероятность подобных поступков приравнивается к нулю.
С 10-й стр. в роман вводится некто Ксаверий Феофилактович, - и становится невольным свидетелем авторской нечуткости к историческим реалиям. Ведь имя Ксаверий - польское, и оно могло быть дано исключительно католику. Судя же по отчеству, ребенок появился на свет в семье православного, почти наверняка из низшего духовенства (ср. Пушкинский псевдоним «Феофилакт Косичкин»). Значит, подобная комбинация имен противоречит эпохе, она нелепа.
Человека публично обозвали «пшют гороховый!» (с.9); допустим, за дело. Однако бытовало другое словосочетание: «шут гороховый». Презрительное же слово «пшют» хотя и употреблялось, но отдельно и в ином контексте - неуловимом для автора, малочувствительного к языковым нюансам.
В эпизоде самоубийства (с.9) персонаж Акунина достает из внутреннего кармана и приставляет к своему виску «маленький револьвер». Но тогдашний револьвер, кстати, еще редкость, - шестизарядник «Кольт» с длинным дулом, - был настолько внушительного размера, что он не поместился бы во внутреннем кармане, а значит, и не мог быть извлечен оттуда «незаметно для окружающих». Чем больше накапливается таких недостоверностей, тем меньше доверия к предлагаемым в романе ситуациям.
Подсчитывать, что им остался «год до пенсии» (с.20), могли бы советские люди, но не их российские предки второй половины ХIХ века. Тогда со службы выходили в отставку, а не «на пенсию».
Мне могут возразить: чего, мол, требовать от детектива? Отвечу: того же, что от произведения в любом жанре, для начала немногого - грамотности и знания предмета. Если же рецензенты восхваляют «филигранный язык», а у героя романа мысли «...приняли обиженное направление», то кому прикажете верить?
Мастера постмодернистского китча научились сбивать людей с толку, для чего вовлекают их в игры без правил, лишают ощущения времени, дразнят проделками шутов и всякой бесовщиной. Вот и у Акунина, владеющего, как уверяют, «булгаковской манерой», появляется «письмоводитель... в корсете «лорд Байрон». Изображается сыщик Фандорин с замашками денди, а с речью то ли нэпмана, вынужденного к приказчику «топать», то ли члена ранне-советской номенклатуры, разъезжающего по Москве (какого времени?) «на персональном извозчике» (с.30). И получается - «Булгаков для бедных». Чем больше углубляешься в роман, тем сильнее ощущение недостоверности. Простая жанровая сценка - и та не убеждает.
Если сочинителю закон не писан, то ему и история костюма - не указ. Важность какая: сословные деления русского общества, четкая дифференциация типов одежды и головных уборов, форм общения и прочего. Этого классика мог озадачить вопрос, правомерно ли изображать дворянку одетой в салоп. У нашего же автора (сс.29-30) дворянки «в допотопных салопах и чепцах» сходятся запросто на Чистопрудном, чтобы в толпе кормить голубей и отводить душу со случайными соседками.
Придираться - так ко всему. По страницам «Азазеля» ходит студент-«белоподкладочник» (то есть из богачей) с круглой шляпой на голове, в сюртуке и в «лаковых штиблетах с пуговками» - так умилительны эти «пуговки»! А если верить В. Гиляровскому, таких господ потому и называли так, что они щеголяли в роскошных мундирах на белой шелковой подкладке, надевали «николаевские» шинели с бобровыми воротниками и, естественно, раскатывали на рысаках.
Трудно представить, как сыщик Фандорин в России 1870-х вытаскивает из кармана «блокнотик с карандашом» (с.32) - предметы, отсутствовавшие в массовом обиходе.
Ошибка, допущенная на с.17 и повторенная на с.33, может показаться мелочью лишь на первый взгляд. Предлагается поверить в существование дочери «действительного тайного советника», хотя никому и никогда не присваивали в России такого чина. Б. Акунин перепутал «действительного статского советника» с «тайным советником». Конечно, и тут, как в случаях с другими погрешностями, можно сослаться на творческую фантазию, стилизацию, мистификацию, словом, на что угодно. Бумага, как известно, все терпит.
Не вижу смысла в подробном разборе сюжета, столь же претенциозного, сколь и вздорного. Он явно придуман в расчете на людей, мало сведущих в новой истории или же основательно подзабывших то, чему в свое время учились. Кто же еще сможет принять всерьез байку вымышленного начальника III отделения генерала «Мизинова» (подлинного звали Мезенцевым), что существовала в 1870-х «некая интернациональная организация с условным названием «Азазель». Располагая якобы 3854 членами, это международное подполье «...действует агрессивно, не останавливается перед убийствами, тут явно есть некая глобальная цель». Антироссийский в своей основе заговор, с тайным центром будто бы в Англии. Генерал, хотя и сам видный масон, опровергает масонский характер «Азазеля» и заверяет своего собеседника - все того же сыщика Фандорина: «Это не социалистический Интернационал, потому что у господ коммунистов на такие дела кишка тонка» (с.179).
Спрашивается, откуда генералу было знать про социалистический Интернационал, возникший только в 1923 году?
Убежден, что для серьезного читателя не служит развлечением текст, изобилующий пошлыми сценами, глупыми диалогами и стилистическими ошибками. Я мог бы напомнить также, что стилизация - это тонкое искусство, в отличие от плоской имитации, каковую мы видим в данном случае. В этой связи вспоминается очерк В. Гиляровского, посвященный «фабрикаторам народных книг», сочинявшим «на манер» Гоголя, Дюма и кого угодно, лишь бы заказали бойкие издатели. А требовалось не церемониться, «...напиши мне «Тараса Бульбу», - поручал заказчик. - ...Ты напиши, как у Гоголя, только измени малость, по-другому все поставь, да поменьше сделай... И всякому лестно будет, какая, мол, это новая такая Бульба!»
Однако, хотя и с сожалением, я готов признать, что успех «Азазеля», равно как и всей «фандоринской» серии, не случаен. Его породил феномен массового сознания постсоветской России и связанного с ней русскоязычного пространства. Б. Акунин сумел создать свой «книжный рынок»; значит, он нашел ответ на запрос общества переходного типа, в котором заметно понизился уровень литературных вкусов. Нечто подобное происходило после 1917 года, когда рассеяна была старая интеллигенция, а на ее место приходила совершенно новая. Ныне и ее исторические сроки истекли. Какой будет «третья смена», пока неясно. Со временем она найдет своих духовных кумиров. Надо надеяться, не там, где делают деньги, - и ничего больше, кроме денег.
Борис КЛЕЙН (Бостон). «Вестник».
Количество показов: 554