Когда читатель читает какой-нибудь роман, то порой не догадывается, что даже выдуманный персонаж - это все равно портрет реального человека. Вот и героев своей трилогии я не выдумывал, они были передо мной. Баоса, например, объединил в себе черты двух моих дедов. А героев Бойко-Павлова, врача Храпея, Тряпицына, Лебедеву, разбойника Ваньку-коммуниста и выдумывать не пришлось. Это реальные исторические лица. А вот что касается Богдана Ходжера, первого председателя Нанайского райисполкома - тут особая история. И я решил, наконец, ее рассказать...
Что я помню о нем? Кто его братья? Я не знал имен его братьев: по древним законам нанайцев, нам, пацанам, запрещалось знать имена старших, а если случайно узнаешь, то грех было произносить их вслух. Позже узнал их имена: Чингиз, Пота, Чиусел, четвертого брата я так и не узнал, как зовут. Признаюсь честно: не уверен, родные ли они братья Богдана. Из его семьи прекрасно помню жену, красивую, веселую молодую женщину, и маленьких дочерей Нину и Аллу. Летом семья Богдана жила в Нергене в доме Чиусела.
- Чего она себя так ставит? Она жена большого дянгиана, а сама не научилась ни писать, ни читать, - удивлялась моя мама, возвращаясь с курсов ликбеза.
Богдан в июне 1934 года по решению правительства (!) покинул Институт народов Севера в Ленинграде и с пятью товарищами возвратился на Амур. Его утвердили председателем оргкомитета по организации Нанайского района, а 15 октября того же года избрали председателем нового района. Наверное, это тоже были своего рода «младореформаторы», «гарвадские мальчики» тех времен. Может, история и впрямь повторяется?
- Какие они начальники? - смеялись люди. - Мальчишки! Когда оставались одни в кабинете, то начинали играть в чехарду!
Но «мальчишки» работали, район и люди на глазах преображались. Продолжалось это недолго.
Летом тридцать седьмого года райисполком и райком компартии Нанайского района разгромили, первого секретаря райкома компартии и председателя райисполкома арестовали. Исчезла вся семья Богдана. Нерген приумолк. Отец мой, близкий родственник Богдана, на наших глазах мгновенно постарел. Через несколько дней за ним приехал сам начальник раймилиции. Но вскоре его выпустили...
О Богдане говорили шепотом, его не забывали. Прошел слух, что он находится в заключении в Магаданской области.
В 1947 году я стал секретарем Джуенского сельсовета. Мне приходилось ездить в Троицкое за хлебными карточками и деньгами для сельчан.
Однажды пурга застала меня между Славянкой и Джонкой. Наткнулся на землянку. В ней жили старик со старухой. Распряг лошадь, прихватил задрипанный мешок, в котором возил свой ценный груз по совету умной мамы. «Чем грязнее мешок, тем лучше, - говорила она, - какой вор догадается, что в таком мешке вся ваша зарплата да хлеб на все село».
Старичок оказался... братом Богдана. Естественно, мы стали говорить о нем.
- Он был самым умным среди нас, всем интересовался, книги читал. Изучал манчжурский язык...
- Зачем? - спросил я.
- Не знаю. Но этот язык наша семья знала. Ведь мы жили на Сунгари, оттуда сбежали сюда, на Амур.
Тогда я был молод, безмозгл, меня не интересовали байки о беженцах из Маньчжурии. И я перевел разговор в другую плоскость:
- А правда ли, что Богдан был партизаном?
- Он агитировал за красных. Потом сошелся с Яшкой...
- А это кто?
- Тряпицын. Ты что, не слышал о нем?
- Нет, не слышал.
- Он был красным командиром, в Малмыже стоял, собирал партизан, потом ушел вниз по Амуру. И Богдан с ними ушел. Отряд состоял из тридцати русских и тридцати нанай. Но большевики Тряпицына не любили...
Тогда я еще ничего не знал о судьбе Тряпицына. И, признаться честно, меня больше интересовала участь Богдана.
- А Богдана я видел перед арестом, - рассказывал старик. - Он как раз перебирал дома какие-то бумаги, очень много бумаг!
- Дед, ты что-то путаешь, не мог он держать документы дома, для этого у него был кабинет.
- Знаю. Но это не документы. Не знаю, что это были за бумаги...
- А куда они потом делись?
- Он закопал их в землю. Сказал, что беда идет, надо спасать что можно...
- Но что это за бумаги такие?
- А я откуда знаю?
Семью Богдана сослали в Сибирь, его жена Мария похоронила там сына. Позже я встретил ее на Сахалине. Она совершенно изменилась, стала тихой, замкнутой, почти не улыбалась.
Начав писать трилогию «Амур широкий», я постарался достойно обставить «рождение» своего литературного Богдана. Непослушный сын грозного Баосы Пота влюбляется в красавицу Идари, бежит от отца куда глаза глядят. От этой великой любви и появился мой Богдан. Он родился бездыханным, по велению древнего закона Идари откусывает мизинчик сына, от боли он заплакал и задышал.
Над второй книгой я много думал, мне надо было написать об участии моего народа в строительстве новой жизни. Участники тех событий были живы. Но что я слышал? Люди плакали, жаловались, что советская власть им даже пенсии не дает, а они помогали ей победить в битве с белыми: шили из сыромятной кожи обувь партизанам, ловили для них рыбу... Охотники рассказывали, что отдавали берданы партизанам или сами участвовали в боях. О Тряпицыне я собрал достаточно материала, но чего-то недоставало, какой-то, может быть, чепухи.
И тут мне попались признания самого Богдана Ходжера, что он участник событий на Нижнем Амуре. Он написал об этом в сборнике «Тайга и тундра», который выпустили в Институте народов Севера.
Вот это открытие: Богдан писал! Значит, его брат не соврал, рассказав мне о груде закопанных в землю бумаг... Наверное, Богдан что-то явно сочинял? Ведь все пишущие знают: однажды опубликовавшись, уже не можешь остановиться и пишешь хотя бы для своего удовольствия.
«Тайгу и тундру» я нашел в нашей краевой научной библиотеке. Рассказ назывался «Как я партизанил». С первых же строк я понял, что этот рассказ - то, чего мне так недоставало, чтобы начать вторую книгу трилогии. Когда закончил читать, то решил, что произведение Богдана станет канвой всей второй книги. И никуда мне не деться, придется объединить живого Богдана с вымышленным: я ничего не смогу придумать лучше того, что на самом деле делал живой человек. И вот мой литературный герой отправился вслед за реальным Богданом с тридцатью русскими, тридцатью нанайскими партизанами вниз по Амуру под руководством Тряпицына.
После победы отряда Тряпицына над полковником Вицем Богдан Ходжер вернулся домой, а рожденный мною Богдан Заксор ушел с Тряпицыным брать Николаевск.
Я был доволен, что освободился от реального Богдана Ивановича, но знал, что это освобождение временное, ведь надвигалась третья книга трилогии, в которой к нанай придет новая жизнь. У них появится свое государство - Нанайский район, это государство образует Богдан Иванович, он же будет первым премьером. Так что я от него не смогу отделаться, мой Богдан Заксор будет в книге повторять то, что делал в жизни.
Скорее всего Богдан Ходжер родился в стойбище Хулусэн, но утверждать это не берусь. Хулусэн было известно на весь Амур своим жбаном счастья, молиться которому приезжали со всех концов нанайской земли. Больные просили исцеления, глухие - слуха, бездетные - детей, и множество других обиженных жизнью людей приходили сюда. Они устраивались в берестяном хомране, молились жбану счастья и устраивали угощение ему и хозяевам. Хозяевами святилища были Ходжеры, к роду которых принадлежал и Богдан.
Хозяева чудесного жбана захотели на нем разбогатеть и стали брать деньги с больных, инвалидов, молящихся.
Богдан в это время учился в Ленинграде, но он знал о том, что поступок хозяев возмутил весь народ. Люди считали, что они предали древние законы.
Когда я слышу, что нанай приняли православие, то не верю этому, потому что знаю сотни фактов игнорирования этой религии. Думаю, что ни одно даже самое лучшее религиозное учение не может быть насильно навязано народу, если он его не хочет. В Кондоне и в Найхине появились церкви, народ вроде посещал их, усердно молился, но церковнослужители не знали, что делал охотник, оказавшийся в тайге. Он забывал все на свете, ему была нужна добыча, и он надеялся на Подя, хозяина тайги. Он и молился ему. Так что пусть церковнослужители верят в сочиненные ими же самими легенды. Впрочем, они наверняка знают, как в тридцатые годы по бревнышку раскатали церковь в Кондоне. Какой это был накал страстей! Образованные люди сравнивали это событие с разгромом Бастилии. А один охотник собрал иконы, зачем им зря пропадать, настелил ими топкую дорожку к реке...
В этот же период исчез жбан счастья, говорят, увезли его в Ленинград.
В тридцать шестом году наше село переехало с маленького, всегда затопляемого в большую воду острова на горный берег. Построили новые дома, никто больше не жил в фанзах. Колхозникам выдали ссуды на приобретение коров, свиней. И тут появляется человек из рода хулусэнских Ходжеров, сын Эндури, хэри сиун - так величали Богдана за глаза. Что и говорить, пользовался он у своего народа величайшим уважением, все новое, что приходило к нам, приписывалось ему. Нe знаю и никогда не узнаю как он относился к этому преклонению перед ним. Он наверняка знал, что его зовут сыном Эндури - одного из наших богов. Каково это было терпеть ему, человеку умному, открытому? А может, он воспринимал это как должное, помогающее в работе? Нет, не думаю. Все-таки он был человеком трезвомыслящим.
До хрущевской «оттепели» я не интересовался судьбой своего дяди, зачем напрасно тратить время, все равно же нельзя о нем писать. Я заканчивал третью книгу трилогии, в ней наступал тридцать седьмой год. Я писал своего Богдана Заксора, повторяя жизнь Богдана Ходжера, скоро наступит развязка, как же вел себя реальный человек, как поведет себя мой литературный герой?
Я пропадал в нашей научной библиотеке, читал годовые подшивки «Тихоокеанской звезды». Все, что попадалось о Богдане Ходжере, а материала встречалось много, я перечитывал, переписывал. В каждом его поступке, в слове я пытался что-то найти, открыть. Ну, конечно же, в этом помогала моя фантазия. Нет, ничего существенного я не открыл. Я не мог понять его внутреннее состояние. Если я не понял живого человека, то как поведет себя литературный герой?
Живой Богдан ушел из жизни молча. Его расстреляли в апреле 1938 г. в подвале Хабаровской внутренней тюрьмы НКВД. Я хотел вставить этот эпизод, но московский редактор заставил меня отказаться от такой концовки романа. Если кто читал мою книгу, то знает: мой литературный герой тоже не говорит ничего, и я тихо попрощался с ним.
Теперь, вспоминая те бумаги Богдана, закопанные в землю, я с горечью думаю, что, может быть, он закопал свой талант. Это явно были его рукописи. И, может, именно он стал бы зачинателем прозы народа нанай...
Григорий ХОДЖЕР.
Количество показов: 802