Читатели, наверное, помнят имя писателя Николая Ситикова, рассказы которого публиковались в нашем приложении «Сад и огород». Бесхитростные и какие-то светлые, как сам их автор. Когда он появляется в редакции, словно солнышко освещает редакционные стены. Он так заразительно улыбается, что поневоле хочется улыбаться вместе с ним. Рассказы его читаются легко и вызывают тоже ответную улыбку.
Едут, к примеру, в пригородном поезде пенсионеры, бывшие строители коммунизма, а ныне дачники, ведут разговоры о своем житье-бытье. «Все-таки раньше жизнь была лучше», - говорит мужчина. «А все почему? - вступает в диалог женщина. - Все потому, что пока президентом у нас будет мужик, толку у нас не будет. Нужно президентом делать бабу...» А ей со смехом отвечают: «Тогда порядка вообще не будет...»
Дачный сезон у Николая Федоровича Ситикова закончился, урожай он собрал, сел, как обычно, в свой поезд и давай народ заводить:
- Ну, все, пора подумать о женитьбе.
- А невеста есть? - спрашивают у него.
- Дело в том, что я капризный, как Киркоров... Мне уже шестьдесят, кому из вас за восемьдесят?..
Сидит он в своей «хрущобе» за своим рабочим столом и вдохновение ищет. Карандаш в руках и большой лист ватмана, исписанный аккуратным ситиковским почерком. А тут добрый ангел на правом плече ему в ухо шепчет, лицо ему щекочет: «Чего, старче, хочешь?».
- Хочу, мил ангел, чтобы книги мои издали. Пять книг я наваял для читателей, только никто не издает. Не хотят, черти, себя прославить. Лет через сто, наверное, поймут...
А написал он тысячи три страниц повестей и рассказов с незатейливыми названиями: «У всей деревни на виду», «Фарватер», «Топор дровосека в царстве Берендея», «Пригородный поезд», «Дворец для мадонны». Свое последнее детище «Станция отправления», которое он в течение последних лет вынашивал, как ребенка, понес он в управление железной дороги, а ему сказали, что он пасквиль написал. Порадовался Ситиков - значит, все нормально. Все настоящее, правда. Шел он по беломраморным лестницам и чувствовал себя капитаном Копейкиным, которого не взашей вытолкали, а Георгиевским крестом наградили.
- Если всю жизнь делать нелюбимое дело, то можно превратиться в идиота. Вот почему их в России так много, - любит повторять он.
Однажды, еще в те времена, устраивался он на работу инструктором райкома партии, а кадровичке вместо фамилии Ситиков послышалось Шитиков, который тогда ходил в больших начальниках:
- Это не ваш дядя...
- Да, мой, - решил он над ней подшутить
- Почему не работаете?
- Я сидел за... изнасилование.
- А сюда как попали?
- А дядя помог...
Николай Федорович за свою жизнь кем только не был - токарем, машинистом на паровозе, замполитом на корабле, редактором газет «Дальневосточная магистраль» и «Речник Амура», а теперь он уже лет восемь как обыкновенный пенсионер. Книжки писать для него не баловство, не может он ни дня без строчки прожить.
Сегодня мучает и не дает покоя писателю Николаю Ситикову мысль о том, почему русский народ, строивший самое передовое и справедливое общество в мире, оказался под его развалинами униженным и до нитки ограбленным. Об этом он и пишет, ничего не придумывая. В подзаголовке своей новой повести он так и написал: «Размышления о нашей неустроенной жизни, о власти над нами безалаберной и о нас самих, этой власти послушных». Звучит по-ситиковски.
Однажды пошел он гуманитарную помощь получать от еврейских миссионеров. Длинную очередь в Центральном гастрономе выстоял, спускается вниз по ступенькам, а навстречу ему старушка с тележкой:
- Спасибо евреям.
- А я, - смеется Ситиков, - четыре килограмма масла вместо двух получил.
- Почему тебе четыре, а мне два?
- Есть тайное распоряжение. Тем, кто на еврея похож, больше давать.
В одном из рассказов он спрашивает себя, почему русские такие несчастные по сравнению с американцами, и находит для себя неутешительный ответ в том, что все потому, что у нас дачные строения хилые и убогие, и, как это ни горько признать, это наши мысли, лицо, душа. И вырывается у добродушного писателя Ситикова негодующий выкрик от переполнившего его стыда за людей, которые сегодня как-то растеряли свою человечность, ожесточились, озабочены только материальными ценностями: «Он даже не слышал про Шукшина. Господи, куда же мы идем? Жить в России и не знать Шукшина!»
- Будет ли жить человек когда-нибудь хорошо, Николай Федорович?
Он улыбается ослепительной улыбкой, а затем грустнеет:
- А что хорошего в этой жизни? Только думаешь о еде и о том, чтобы в квартиру никто не залез. Я письмо написал потомкам. Из двадцати пяти ситиковских заповедей, как Христос, но только у меня лучше. Я бы собрал всю нечисть, которая нашему народу мешает жить, и по пескам - сто пятьдесят лет без передыха!
Заповеди эти просты и мудры: «Красоту видит красивый человек», «Если человек понимает юмор, то радуйся - это здоровый человек», «Что нужно сделать, чтобы быть добрым? Не обижай слабых». - Я раньше автобус обгонял, а сейчас разгонишься и через него перелетаешь, тормоза уже не работают. Мешок швырнешь, не успеваешь отцепиться, вместе с ним перелетаешь в вагон... - снова в извечной своей манере говорит Ситиков.
Это он так - сила и здоровье у него еще богатырские, бодрости и оптимизма ему не занимать.
Александр Савченко.
Количество показов: 488