У этой истории есть своя точная дата, всем хорошо известная. Это 5 марта 1953 года, когда было объявлено о том, что Сталин умер. «Тихоокеанская звезда» сообщила об этом 6 марта в своем экстренном выпуске. Сообщение о смерти «отца всех народов» уместилось на одной газетной полосе, набранной крупным шрифтом, разверстанным на три широкие колонки. Обратная сторона полосы была пустой. В сообщении ЦК партии, Совмина и Президиума Верховного Совета говорилось, что «5 марта в 9 часов 50 минут вчера после тяжелой болезни скончался... Сталин».
Теперь мы знаем, что это была неправда - кремлевский затворник умер раньше. Но решили по-другому. Позже ошибку исправлять тоже не стали. Так и живем с этим 5 марта.
На следующий день, 7 марта, «Тихоокеанская звезда» вышла обычным своим форматом в четыре страницы с толстыми траурными рамками. На второй странице (ее мы сегодня воспроизводим) были напечатаны отклики на смерть вождя писателя А. Пришвина (жил тогда в Хабаровске) и поэта Д. Гулиа из Абхазии, отчеты о траурных митингах в краевом центре, Комсомольске-на-Амуре, Богородском. Внизу во всю ширину полосы была заверстана панорамная фотография с массой людей со скорбными лицами. Подпись к ней сообщала, что вчера на улицах Хабаровска тысячи трудящихся слушали у репродукторов обращение ЦК, Совмина и Президиума ко всем трудящимся. В центре фотографии видны афишная тумба и рядом столб, на котором где-то вверху должен был быть репродуктор (его на снимке не видно, поскольку панорама так сделана). Очевидно, она была составлена из двух или трех кадров - очень уж впечатляющая вышла панорама у Г. Ложкина.
Теперь вернемся к предыстории нашего рассказа о старой фотографии. В прошлом году газета проводила конкурс «Для тех, кто читает, помнит и любит «ТОЗ». На него откликнулся и хабаровчанин Владимир Георгиевич Умников. Его письмо нам показалось любопытным, в нем редакции предлагалось провести небольшой поиск, поэтому мы отложили письмо в особую папку.
О чем писал нам читатель? Вспоминал детство, далекие уже от всех нас пятидесятые годы и рассказал о рыжем мальчике, оказавшемся в центре внимания едва ли не всего города; о пленных японцах и о старой фотографии, которую запечатлела тогда его память.
В центре его рассказа был тот самый рыжий мальчик, сосед его детства. «Вниманием вашей газеты этот человек не обделен, не один раз вы публиковали интервью с народным артистом, в котором он говорил, что детство его прошло рядом со зданием, где тогда располагалась редакция «Тихоокеанской звезды» (ул. Калинина, 86). В тех местах жил и я с родителями. Мальчишки с близлежащих дворов постоянно собиралась в маленьком скверике рядом с редакцией, «место было удобное, - пишет автор письма, - с улицы глухой забор с нашим потайным лазом по водоотводу цокольного этажа здания редакции, и главное - не на глазах родителей... В 1951 году улица Калинина реконструировалась, пленные японцы перекладывали мостовую, поэтому ворота дворов и окна первых этажей закрывались глухими щитами, чтобы население не общалось с военнопленными. Наш лаз играл роль передаточного окна, «пересылки». Мальчишки снабжали пленных хлебом, солью, спичками, папиросами-«гвоздиками» или сигаретами («полусигаретами», которые можно было курить только с мундштуком). Наш позывной был «аната», что в переводе с японского вроде бы означало «дядя». Так на протяжении многих лет орава мальчишек, особенно в летнее время, галдела под редакционными окнами. Нас увещевали, грозили всех сфотографировать и направить снимки в милицию или родителям, которых мы побаивались. Во всяком случае, никто из нас не стремился попасть в объектив фотоаппарата. Наш сосед, рыжий мальчик, в таких мероприятиях не участвовал, он был лет на 5-8 моложе нас. Кличка у него была «рыжий» за цвет волос и очень шустрое поведение, несмотря на его занятия музыкой.
И вдруг однажды на одной из фотографий мы увидели знакомое лицо нашего «рыжего». Он был запечатлен на фото и выставлен на всеобщее обозрение не за какие-то проделки, а в связи с известными историческими событиями 1953 года».
Автор так описывает сюжет того снимка с «рыжим»: «На углу улиц Калинина и К. Маркса у громкоговорящего репродуктора стоит молчаливо-сосредоточенная толпа и слушает правительственное сообщение (это могло быть сообщение о смерти Сталина или о разоблачении «международных шпионов» Берии, Меркулова, Гоглидзе). В объектив на переднем плане смотрит любопытное лицо нашего «рыжего». Эта фотография была сделана вашим корреспондентом (Г. Ложкиным. - А.Г.) и была помещена в «Окнах ТАСС» на стенде окон совпартшколы на пл. имени Ленина. Она висела там много месяцев».
Далее автор письма обращается с просьбой к редакции разыскать в наших архивах тот снимок и опубликовать его.
Свои поиски мы еще не закончили и фотографии с мальчиком пока не обнаружили. Дело в том, что проявленные фотопленки обычно хранились в архивах авторов, некоторые из них их просто не собирали, не сдавали на хранение. Геннадий Григорьевич Ложкин в нашей газете работал, начиная с 1940 года, в 41-45-м годах был на войне, в октябре 45-го вернулся и трудился в газете по ноябрь 1958 года. Это был опытный мастер. Куда делся его архив, пока не известно. К поискам мы подключили и автора письма Владимира Григорьевича, у которого есть опыт работы в архивах.
Но в сохранившейся газетной подшивке за 1953 год оказалась описываемая Умниковым фотография, к сожалению, она оказалась без мальчика. Куда же он исчез? Игорь Евгеньевич Желтоухов, народный артист России, которому я позвонил и коротко рассказал о содержании пришедшего в редакцию письма, об упоминавшемся в нем снимке и его персоне на нем, едва не закричал в трубку: да, был такой снимок, я его видел и помню!
Скоро он был в редакции, и мы вдвоем листаем старую газетную подшивку. Показываю ему «тозовскую» страницу за седьмое марта:
- Игорь Евгеньевич, тот ли это снимок? Здесь огромная слушающая радио толпа, чуть справа афишная тумба, слева от нее телеграфный столб. На заднем плане здание, похожее на редакцию газеты. Узнаешь?
Желтоухов долго рассматривает снимок. Читает тексты, что-то в них ищет и, наконец, произносит:
- Снимок тот, это точно. Но где же я, куда исчез? То, что написано в письме, не придумано, я там был, сидел на столбе, под самым колокольчиком. Не знаю, как туда забрался. И это было на фотографии, которую лично я видел - может быть, не в газете, а на стенде с фотографиями. Правда, этот снимок был не таким широким, что ли, а тут - целая панорама.
- Видишь ли, Игорь Евгеньевич, фотокорреспонденты, когда что-то снимают, делают несколько кадров, дублей и выбирают обычно самый лучший из них. Допустим, что тебя, обхватившего столб в самом верху, на этом конкретном кадре-дубле и не оказалось. Даже если бы ты там был, то редакционный художник-ретушер очень искусно «убрал» бы со столба рыжего мальчика. В снимке по такому «смертельному» случаю его бы никто не пропустил в печать, ни один редактор. Время было суровое, и газетчиков за всякие вольности и «опечатки» весьма строго наказывали. Пусть не смущает и величина снимка во всю полосу - он состоит из нескольких «параллельных» кадров, фотографии печатались, подгонялись одна к другой, склеивались. Получалась панорама. А вполне возможно, что видел ты и запомнил другой вариант этого же снимка Г. Ложкина или даже другого фотографа, где ты и сидишь на столбе. Там, в тассовских витринах строгости было меньше, никто снимки не ретушировал, хотя их тоже подбирали ответственные за это редакторы. Но рыжий мальчик мог вполне сидеть на своем столбе - такие снимки назывались жанровыми и имели право хотя бы на витринную жизнь.
В дальнейшем разговоре с Желтоуховым выясняется, что у них в семье был снимок с мальчиком на столбе. Отец Игоря был известным человеком в городе, работал ректором пединститута, и ему фотокоры вполне могли подарить необычный «портрет» сына. Но при семи переездах семьи с квартиры на квартиру снимок, видимо, потерялся.
Припомнил Желтоухов и автора письма Умникова: они жили в соседних домах, но в их старшую компанию Игоря никто не звал. А что касается занятия музыкой (почему этот факт запомнился Умникову), то Игорь Евгеньевич объяснил просто: достал я все окрестности своей «учебой» на пианино, вот и помнит человек мою дикую игру. Меня родители послали в музшколу, когда я не умел ни читать, ни писать, сопровождала старшая сестра и все записывала. Дома меня безжалостно усаживали за инструмент, от которого я моментально убегал. Тогда меня стали привязывать за ногу к инструменту. Но я научился развязывать и завязывать узел: развяжусь, сбегаю на Амур, искупаюсь, просушу трусы, вернусь обратно, влезу через окно и снова привяжу себя к пианино. Терпеть не мог учиться музыке.
Смутно, но помнит он и пленных японцев, которых пацаны подкармливали, а те делали им игрушки из дерева.
- Мне они подарили самодельный детский грузовичок с педалями. Не только за то, что я таскал им из дома продукты, я ведь еще и пел песни японцам. Хочу сделать такое уточнение - может быть, старшие ребята и звали меня «рыжим», но прозвище у меня другое было: «борщ». Видимо, моя огненная шевелюра чем-то напоминала это популярное блюдо. Вот и звали «борщом».
...Будем надеяться, что старый снимок с рыжим мальчиком, сидящим на телеграфном столбе, совместными усилиями с нашими читателями мы все же найдем.
Александр ЧЕРНЯВСКИЙ.
Количество показов: 478