Хабаровскому художнику Алексею Матвеевичу Федотову, чье имя носит художественная галерея в Хабаровске, 13 марта исполнилось бы 85 лет. Но художник умер давно, оставив нам свои живописные работы. Их, кстати, многие видели на вернисаже в галерее, посвященном ее десятилетию.
Федотов был щедрым художником - многие свои работы раздаривал, не оставляя даже их фотокопий. Не случайно его наследие оказалось разбросанным по всей стране. На упоминаемой выставке экспонировались четыре сохранившиеся работы. Нет сомнений в том, что Федотов был одним из лучших наших пейзажистов, и его творческая манера до сих пор почитаема и не забыта.
Автор сегодняшних заметок - сын художника Алексей Алексеевич. В них открываются и некоторые малоизвестные черты большого мастера.
...Пятьдесят восьмой год ознаменовался для нашей семьи событием, которое разом перечеркивало все наше провинциальное прозябание. Отец был приглашен для работы в город Хабаровск. Потом, по прошествии многих лет, я узнал от матери о том, что отца звали и в Первопрестольную. А все потому, что прогремел он на всю страну своим «Байкалом», картиной, которая экспонировалась на республиканской и всесоюзной выставках и произвела сильное впечатление на коллег и критиков. Академик К.Ф. Юон долго всматривался в полотно и, наконец, обернувшись к стоящим рядом, прокричал: «Приведите его ко мне, я хочу видеть этого человека!» Отец же тем временем обмывал свой дебют в местном буфете и был, естественно, навеселе. Оторвав отца от столь приятного действа, его повели знакомиться с мэтром. Юон по-отечески обнял и облобызал отца, произнеся при этом: «Не оскудела еще земля русская талантливыми самородками».
Похвала такого зубра, каким был в то время Юон, много чего значила для моего отца, которому было тогда 37 лет. Паче того похвалы, произнесенной не где-то в кулуарах, мастерских, а публично, при большом стечении коллег-художников. Тогда-то, видать, и было сделано приглашение жить и работать в Белокаменной. Но в силу своего неавантюрного характера ехать в столицу и оказаться в прайде светских львов от искусства отец просто побоялся, считая себя тогда кем-то наподобие деревенского недоросля, которому надо было показаться рядом с живописущей аристократией. Жаль, конечно, там он мог бы достичь более значительных высот. Но отец выбрал для себя Хабаровск, еще, наверное, и потому, что его бывший сокурсник по училищу Григорий Зорин был членом правления местного отделения Худфонда.
Для нас с братом этот переезд казался просто сказочной фантазией. Из рассказов отца (а он уже бывал в Хабаровске) я знал, что город стоит на широкой реке, по которой ходят большие пароходы. В Чите, где мы тогда жили, была небольшая речка-«переплюйка» Читинка, которую курица шутя переходила. Но речушка эта творила немало бед во время ливней, в мгновение слизывая с подмытых берегов частные домишки.
Двое суток, проведенных в дороге, пролетели как сладкое мгновение. Когда переезжали по мосту через Амур, я был в шоковом состоянии: мощные водовороты у гранитных «быков», металлический бас ажурных пролетов и чуть ли не бесконечная продолжительность этого стального монстра, конечно же, поражали воображение. К вокзалу поезд подошел, когда уже было совсем темно.
Первую ночь наша семья провела в чьей-то квартире. От дома этого осталось одно лишь воспоминание, а находился он по соседству с гостиницей «Дальний Восток». На этом месте сейчас существует разве что жалкая проплешина, так ничем по сию пору и не облагороженная. Завтракали на следующее утро мы в столовой, где сейчас располагается ресторан «Русь». В те времена в столовых обслуживали, как в ресторанах, и потому удивляло присутствие официанток в фартучках, с ажурными чепчиками на голове. После завтрака отец повел все наше семейство показывать местные достопримечательности, главной из которых был, конечно, Амурский утес. Мы стояли на смотровой площадке, и перед моим обескураженным взором с какой-то добродушной, мускулистой мощностью выносила свои коричнево-охристые воды широко распахнувшаяся река.
Отец долго всматривался во все это великолепие и, наверное, в те самые мгновения у него и зародилась мысль о новой картине. Возможно, тогда же контуры будущей композиции отложились где-то в закромах его памяти. И ведь не зря отец так долго присматривался к Амуру.
Летом пятьдесят девятого он побывал в творческой командировке на Нижнем Амуре в рыбацком поселке Пуир, вернулся оттуда с кучей этюдов и массой впечатлений. А где-то через год и был создан знаменитый «Амур-батюшка». И по композиционному, и по колоритному содержанию картины явно просматривалось то самое состояние и сдержанная мощь богатырской реки, которую он увидел тогда на Утесе. Мало того, картина была написана в другом, необычном для отца ключе. «Амур-батюшка» стал как бы переломным моментом, когда начал проявляться уже совершенно новый художник. А после поездок его на Сахалин и Камчатку он еще более изменил свое видение на пейзажную живопись.
Очевидно тогда и созрел ставший впоследствии знаменитым федотовский почерк. Подражать его манере письма пытались неоднократно, но колоритная сочность, динамика композиции, виртуозное владение своей собственной техникой так и не поддавались тем, кто хотел хоть в какой-то мере быть похожим на отца. Любимым инструментом в создании полотна был, конечно же, мастихин, которых у него было где-то с полдюжины всяких разных размеров, самые большие из которых достигали чуть ли не длины кинжала. Да и сама палитра была соответствующего размера, на которую выдавливалась не какая-то мизерная «какашка», а сразу весь тюбик до отказа. А потом, поддев на мастихин граммов сто размешанной краски, отец дирижерским движением выкладывал ее на холст. Почти все его картины написаны именно в этой манере. А композицию для будущей картины он мог узреть в окружающей нас обыденности. Однажды на оконном стекле, украшенном морозным рисунком, он нашел что-то, только ему одному понятное. Поставил этюдник и за час выдал великолепный этюд тайги.
А вот еще один любопытный эпизод. Где-то в середине семидесятых отцу соблаговолили выдать производственный заказ на выполнение живописного панно. Почему соблаговолили? Да потому, что на подобную работу имели приоритет, как правило, художники-оформители. Они-то и снимали пенки с подобного рода работ. В редких исключениях лакомый кусочек отламывался и членам Союза художников. Это выдавалось, так сказать, для поддержания штанов.
Ту работу надо было выполнять в Советской Гавани. Меня он прихватил в качестве подмастерья и личного посыльного, например, сбегать в сельмаг за чем-нибудь. Все панно было тридцать пять квадратов и состояло из десятка планшетов, обитых кровельной жестью. На одном из листов этой самой жести отца заинтриговал необычный рисунок окалины. Потому и пришлось этот самый лист оторвать и заменить его новым. А оторванный он прислонил к стене, установил этюдник и начал лихорадочно набрасывать на картон рисунок, только ему одному проявившуюся композицию и цветную гамму на этом самом железе.
Но поскольку от работы творческой приходилось отрываться на работу производственную и на тот момент основную, то этюд так и не был завершен. И отец этот кусок железа решил везти домой в Хабаровск и уже в мастерской завершить задуманное. Я свернул эту железяку в рулон и засунул в свой рюкзак.
По окончании работы, когда мы были уже в аэропорту, на меня, мягко выражаясь, люди смотрели с некоторым недоумением и особенно на свернутое в трубу железо, некоторые интересовались, что это. Одним я отвечал, что это японский глушитель для «Жигулей», другим врал, что это изобретенная мной бездымная труба для самовара.
Самое же интересное случилось, когда в мастерской я развернул железо: оно абсолютно потеряло всю радужную красоту, которая была на нем там, в Советской Гавани. Видно произошла какая-то реакция во время перевозки. Вышло, что этот металл я тащил зря...
Отец как-то высказал такую мысль: за пять лет вуза можно научить рисовать даже обезьяну, а вот думать и воплощать - это уже от Бога.
С его уходом из жизни дальневосточный пейзаж, на мой взгляд, перестал существовать. И это не голословное заявление, сделанное на эмоциях. Я много лет наблюдал за теми или иными вернисажами, которые проходили в городе. И, представьте себя, не обнаруживал того, что некогда экспонировал мой отец в стародавние времена. Ничего, кроме горького разочарования. Никто сегодня не сумел подняться на его уровень.
А. ФЕДОТОВ.
Количество показов: 529