Художника Сергея Заровного все любили. Он ушел. Любовь осталась. Кого ни спросишь, все единодушны: «Какой прекрасный был человек!». Теплеют глаза и вспоминаются какие-то случаи, детали, черточки. Хочется собрать их в образ, чтобы и вы, прочитав о Сергее Павловиче, сказали: «Светлая тебе память».
У нас, у людей, есть два зрения. Внешнее и внутреннее. Внутренним взором (с легкими помехами, как на экране плохо настроенного телевизора) можно заглянуть в прошлое. Почему-то видится все былое отдельными картинками. То выплывет крупно лицо, то характерный жест.
Вот он, Сергей Павлович Заровный. Коренастый, немного тяжеловатый на вид и медлительный в жестах. Лицо круглое, все из плавных бугорков и выпуклостей. В уголках рта усмешка. Немногословен, в проявлении чувств сдержан. Что бы ни случилось, он никогда не выходит из себя.
Как сказала о нем его мама Нина Александровна: «Он оправдывал свою фамилию За-ровный».
- А вам не кажется, Нина Александровна, что эта ровность, это внешнее спокойствие не просто ему давались? Может, в этом причина его раннего ухода?
- Может быть... - согласилась его старенькая мама.
Заровный был из тех людей, психика которых напоминает перевернутый океан. Внешне - полный штиль, а все волнение - внутри. Таких людей любят, но мало берегут.
По словам Сережиной мамы, в детстве он был идеальным ребенком. Рисовать любил до самозабвения.
Когда Сережа был в пионерском лагере, то вместе с другими детьми пошел в поход. Но поход все время прерывался. Теряли Сережу: где художник?!
- Художника потеряли! Ищите художника!
Пионеры разворачивались и шли назад. Находили Сережу на каком-нибудь пеньке. Он сидел нахохлившись и срисовывал что-то в свой альбомчик.
Мне пришлось подержать в руках тот старый альбом. Опушка леса... елки... березы... какие-то кустики... рука еще детская, но чувствуется живой интерес к миру. Это, на мой взгляд, самое главное. Без волнения и живого интереса творческим человеком стать невозможно.
Призвание включилось и предъявило свои права рано. Дважды Заровный поступал в художественные училища, но раз за разом оставлял учебу. Не устраивал уровень преподавания.
Только что открывшийся в Хабаровске художественно-графический факультет пединститута пришелся ему по сердцу. После его окончания Сергей Павлович остался работать на кафедре изобразительного искусства. Тогда мы и познакомились. С большой готовностью я растопыривал свои студенческие уши для его немногословных советов. Мне нравились его работы.
Особенно почему-то запомнился небольшой вечерний этюд. Закатное солнце освещает вскопанный под огород косогор. Маленький мужичок продолжает орудовать своей лопаткой. Все так просто. Но была в этой простоте какая-то правда. Правда образа перерастала в притчу о труде, о молчаливом упорстве. И было в этом что-то автобиографическое. Он сам всю жизнь молчал и работал, работал и молчал.
Но бывали нечастые моменты, когда он раскрывался полностью. Это случалось, когда он пел. Пение его стало легендой, поскольку записей не осталось. У него был редкий баритон. Его неоднократно приглашали в профессиональные ансамбли и даже в оперу. Но разве дело только в голосе? У пароходного гудка он помощнее будет. Дело в красивой душе.
Все знали, что если во время застолья Заровный встал, надо отложить ножи и вилки: вдруг звякнут. И дышать старались потише, но это получалось само собой. Люди сидели зачарованные.
Заровный не просто пел. Он открывал нечто такое, что ничто, кроме настоящего искусства, выразить не может. Это нечто можно назвать печальной радостью. Есть такая красота, от которой становится на душе хорошо и грустно.
Когда он пел, то почему-то всегда подносил руку ко рту, прикрывая часть лица. Словно открываясь в песне, для равновесия закрывался внешне.
Он замолкал, и какое-то время стояла тишина. Людям и певцу надо было вернуться.
Будучи с друзьями на русском Севере, на знаменитых Соловках, как-то пошел Сергей ночью прогуляться. Он зашел в разоренный, полуразрушенный храм. Посмотрел в купол, в котором вместо нарисованных звезд сквозь дыры светилась белая ночь, и запел.
Говорят, пел он, как никогда. То ли вдохновляла акустика, то ли душа вспомнила о чем-то самом важном. Пел долго. Привели его в себя и смутили неожиданные аплодисменты. Разбуженные деревенские жители тихонько собирались вокруг храма и слушали этот неожиданный концерт среди ясной белой ночи.
Часто талантливые люди невыносимы. Они не жалеют ни других, ни себя. Они бывают своенравны до полной неуправляемости. Не каждый может с достоинством понести бремя своего таланта.
В Заровном природный ум, художественный дар сочетались с участливой добротой и скромностью. Не имея никаких замашек лидера, он притягивал к себе людей.
В шестидесятых годах между Союзом художников и молодым художественно-графическим факультетом сложились плохие, даже враждебные отношения. На худграф приходили комиссии. Искали левые буржуазные влияния. Это были последствия бульдозерных выставок и разгрома художников в Манеже Никитой Хрущевым. На местах тоже хотели проявить бдительность. Возможно, в чем-то были виноваты сами молодые художники со своим гонором и отрицанием авторитетов.
Конфликт исчез, как только Заровного выбрали в правление Союза художников. Его сразу полюбили. Тогдашний председатель Союза, заслуженный художник России Григорий Степанович Зорин специально назначил Сергея Павловича своим заместителем. И война прекратилась. Может, все недоразумения и войны от недостатка хороших людей?
Как просто быть правым. И как трудно быть добрым. Как легко копить обиды, находить аргументы, строить козни. И как трудно, пропустив чужую злость сквозь себя, простить и улыбнуться дружески. Интересный парадокс! Чем мельче человек, тем больше в нем помещается всякой злости. Заровный был глубоким человеком.
Из Хабаровска он уехал из-за любви. Оставил работу, друзей, родителей. Они уезжали с Натальей почти тайно (хотя об этой «тайне» знало полгорода), чтобы начать жизнь с белого листа. Прошлые свои жизни они порвали, как неудавшийся рисунок.
Сначала судьба забросила их в пустыню. Вокруг маленького городка, прокаленного солнцем, бродили, презрительно улыбаясь, верблюды. Из Небит-Дага они переехали в «Сенеж», в Подмосковье.
«Сенеж» - дом творчества Союза художников СССР. Там царила атмосфера творческой свободы, и поэтому лучшая графика в те годы делалась именно на «Сенеже». Ее так и называли - «сенежская графика». Практически вся она проходила через руки Сергея Павловича Заровного и его жены Натальи Павловны. Они работали печатниками. Каждые два месяца приезжали новые потоки. В каждом по пятьдесят художников из всех уголков не урезанной тогда страны. Приезжали художники из зарубежья, ближнего и дальнего. Талантливые и бездарные, маститые и начинающие. И все в Сергее Заровном души не чаяли. Талантливым он помогал довести до ума задуманное. Работы бездарных сам вытягивал на профессиональный уровень. Сколько художников обязаны Сергею Заровному! Сотни и сотни. Но, помогая другим, он сжигал невосполнимое время, отпущенное ему самому на творчество. Частички его жизни развозили довольные графики в своих папках после завершения очередного потока. В каких музеях и коллекциях они теперь хранятся?
Конечно, его очень любили все художники. Но как опасна порой бывает народная любовь! Бесконечные встречи, банкеты, трогательные прощания.
- Сережа, дорогой, помоги... Сережа, посиди... Сережа, спой...
Сергей Павлович был сильным человеком и как мог сдерживал этот натиск. Но у всего бывает предел. Не хватало тишины и одиночества. Не хватало времени спокойно посидеть рядом с любимым человеком и помолчать.
Именно тогда Заровный сделал свой графический лист «Лунный свет». Он изобразил свою мастерскую в тот момент, когда она полна тишины. Лунный свет прихотливо выхватывает детали, но это не нарушает главного. Главным в этой работе является бархатный черный тон ночи. В «Лунном свете» сочетаются условность и документальность, напряжение и покой, интимность и монументальность. Это новый художник, который открыл дверь в другое измерение. Такого Заровного мы еще не знали.
Заровный договорился с женой: с праздниками покончено. Карнавал - не место для жительства. Они приняли решение, и сразу стало легче.
Но нужно было работать. В ту ночь он не увидел лунного света, потому что при свете ламп «вытягивал» из провала работы какому-то нетерпеливому восточному человеку. Такое случалось, и нередко.
Утром он почувствовал себя неважно. Никто не знал, что в этот день взорвался Чернобыль.
Никому не пожаловавшись на недомогание, сам пошел в медпункт. Сам с трудом поднялся по лестнице. По просьбе врача снял рубашку. Прилег на кушетку и умер.
Художники почувствовали, что без Заровного «Сенеж» словно утратил душу. Они присвоили мастерской графики имя Заровного.
Но начинались уже иные времена. «Сенеж» прибрали к рукам новые люди - жуликоватые и ловкие. От всего дома творчества осталась одна мастерская имени Заровного. Она сохранилась и живет благодаря упорству и стойкости его вдовы Натальи Павловны.
Все, что я написал о Сергее Заровном, правда и неправда. Он был живой и не укладывается в мою схему. Например, он очень любил розыгрыши. Был человеком с юмором. Шутки у него были короткими и неожиданными. Он был ранимым человеком. Об этом говорит его сердце, покрытое зарубками инфарктов, о которых никто не догадывался.
В свой последний приезд в Хабаровск он зашел к нам в гости. И мне удалось с ним пообщаться. Для меня важно было поговорить с человеком, держащим руку на пульсе современного искусства. Он дал мне два мудрых совета, которым я, к сожалению, не следую. Один из них был такой: «Сосредоточься на одном. Выбери что-нибудь - масляную живопись или графику - и бей в одну точку. Тогда чего-нибудь достигнешь».
Он абсолютно прав. Сам он так жил и потому стал графиком № 1 в тогдашнем СССР. Мастером и Учителем.
У меня, к сожалению, так не получается. Характер другой. Но, с другой стороны, послушайся я тогда его совета, и не читать бы вам этой статьи о Сергее Павловиче Заровном.
В тот последний приезд Заровный зашел ко многим своим старым знакомым. Словно простился. Закончу рассказ воспоминанием заслуженного художника России Александра Гурикова:
- Как-то я сказал Сергею: «Тебе надо было, Серега, остаться в Хабаровске и возглавить нашу творческую организацию. Тогда, возможно, в Хабаровске сложилась бы совсем другая художественная жизнь».
В последний свой приезд в Хабаровск Сергей вместе с Натальей заехал ко мне на дачу. Была большая вода. По Амуру плыли дома, какие-то короба, сундуки. Мы погуляли, попели, а на другой день простились. И мне стало грустно. Словно как-то не по себе. Вдруг началось солнечное затмение. Свет стал ровный-ровный, без теней. Тишина. Птицы не поют. Даже мухи не летают. И возникло чувство, что мы простились навсегда.
Прожил художник Сергей Заровный на земле 42 года.
Количество показов: 730