22.07.25 08:03
«Поехали в Муху!»
Однажды пригласил меня к себе на родину.
Отправляя нас в эту командировку, Николай Кабушкин, которому позарез был нужен очерк в газету «Рыбак Хабаровского края», поставил условие: «Привезите мешок рыбы и ведро красной икры!».
– Я должен видеть это своими глазами, – посмеивался Пассар. – Напитаться этим…
Это путешествие на стареньком «УАЗике» напоминало слалом, когда летишь с горы. Но там ты знаком с трассой, прошёл её снизу вверх, а здесь «фигурами» высшего пилотажа служил рвущийся асфальтовый клубок.
Муха исчезла с карты Нанайского района как «неперспективная». Вымерла из-за отсутствия людей, которые погибли на фронте.
А протока, как и 60 лет назад, несла свои шумные воды к Амуру, огибая скалистый утёс.
Андрей Александрович показывал мне место, где он родился. Останки бывшей избы утопали в зарослях бурьяна и крапивы, сквозь которые проглядывали кустики черной смородины. Здесь не только каждый кусок хлеба был на счету, но и каждая крупица счастья. Тут же светлым пятном под солнцем густо рос орешник с березами. И такое небо, такой прозрачный воздух, что произнеси слово – за километр слышно.
– Здесь родился Николай Иванович Бельды, которого весь мир называл Кола Бельды.
С какой болью он поведал о том, как ломали начальную школу на дрова, как топтали сапогами самодельную азбуку, нанятые за бутылку водки шабашники.
Его душа плакала: «Муху не просто земля, а Россия, моя Россия! До боли близкая, как мать родная!»
Деревенька ушла в вечность, река переливалась на солнце радужным блеском. Мы разожгли костёр, наловили каких-то немыслимо огромных амуров, Андрей Александрович «замастрячил» такую вкусную уху с дымком, что вспоминая это пиршество, я вижу перед глазами человека, который был счастлив.
К слову сказать, Пассар был «закоренелым рыбаком» с полувековым стажем», он считался лучшим рыбаком среди поэтов и лучшим поэтом среди рыбаков.
Что-то здесь присутствовало, какая-то сила и тайна была в этих зелёных трущобах. Было такое ощущение, что в спину нам остро бьёт взгляд, пронзая нас насквозь.
«Как живёте, бабушка?»
А потом были дорогие для сердца встречи.
Самые памятные в Найхине.
Здесь он учился в школе-интернате. Пассар бродил по тихим улочкам с особенным чувством. Он бы назвал его узнаванием. Да, узнаванием того, что давно не видел, но что жило в нём с детства.
Его приезд и он сам был – событием. С первых минут встречи, с того момента, как расцеловали его сородичи, почувствовал Пассар себя так, словно вернулся из далекого и трудного странствия к людям, для которых, сколько бы времени не прошло, а останется своим. Он чувствовал себя частью родовой цепочки. И на кладбище, вглядываясь в лица предков, и у скромного мемориала, где среди прочих фамилий, не вернувшихся с Великой Отечественной войны, значились и дорогие для него имена.
Чернели, как после пожара рыбные склады обанкротившегося рыболовецкого колхоза «Новый путь». На его останках был запущен цех по засолке, копчению, фасовке селедки. Но в Амуре селёдка не водится. Спрашивали у найхинцев: «Своими силами выходите в море её ловить?» – «Нет, покупаем в Хабаровске».
Встретили пожилую нанайку, которая выходила из магазина с булкой хлеба в руках. «Как живёте, бабушка?». Она тяжёло вздыхала: «Рыбы в реке нет, зверя в лесу нет, бани нет. Или с тазиком – в Синду…».
А в магазине, хозяин которого обосновался в здешних местах из солнечного юга, нам показали долговую книгу. Как и сто лет назад, нанайцы брали в долг муку, сахар.
«Чем больше рыбаков, тем меньше рыбы!»
От Комсомольской трассы до Циммермановки – 300 километров.
Ползли по булыжнику, тряслись по ухабам – пересекали русла нерестовых речек по шатким мостам, взбирались на перевалы.
На одной из сопок, где по скалам стлался кедровый стланик, а на лиственницах клоками свисал зелёный мох, Андрей Пассар совершил обряд очищения от злых духов. На голову он надел венец с косичкой из стружек на голове. Песню запел.
– Скажи, о чём поешь?
– Пою о том, что вижу…
Он опять был в других, неземных далях. Он жил где-то в глубине, под десятью защитными слоями…
От главы села Ольги Пимоновой узнали, что с начала текущего года здесь родилось 11 человек, а 20 – умерло. Зафиксировано рекордное количество свадеб – целых девять пар стали молодожёнами. Народ жил тем, что давали река, лес, но из двух тысяч селян, едва набиралось триста человек работающих.
В местном леспромхозе висело объявление, призывающее население сдавать шишки лиственницы.
– Какие шишки? – искренно удивлялся, причаливший к берегу рыбак на «Вихре». На дне его лодки вместе с сеткой лежало с десяток кетин.
Разговоры только о рыбе, да о том, кто больше всех её нашкерил, то есть добыл браконьерским путём. А солили и коптили её здесь бочками.
– Чем больше рыбаков, тем меньше рыбы в Амуре, – посетовал в разговоре глава Ульчского района Виктор Колесняк в Богородском.
«Когда бардак кончится?!»
Чем ближе к рыбной столице – Николаевску, тем больше на нашем пути встречались караваны рефрижераторов – таборы рыбацких бригад, сопровождаемые бородатыми выходцами с юга.
Один из них повелительно поднял руку, но, увидев на лобовом стекле машины название газеты, ретировался. На въезде в Сусанино на горизонте реки замаячили лодки – здесь шёл рунный ход.
На берегу нас поджидал начальник Богородской инспекции рыбоохраны Виктор Ефимов.
Из разговора с ним выяснилось, что на четыре тысячи с лишним человек из числа коренных малочисленных народностей, выделено 144 тонны нормовой рыбы и 15 тонн на лицензионный лов.
Сеялся холодный дождик, паром на Николаевск был забит машинами с транзитными номерами, а на том берегу – длинная очередь из забитых рыбой «холодильников». Ветер поднимал волну в Амуре.
– Когда бардак кончится?! – кричал в трубку кому-то на том конце провода глава Николаевского района Владимир Войцеховский. – Всем миром на низовку сели!
«Двенадцать медвежьих голов»
С тех пор прошло четверть века. В Муху на скале установлена мемориальная плита на которой выбиты 50 имен – дань памяти тем, кто не вернулся с той войны.
Груз памяти пригибал Андрея Пассара к земле, ибо она, память, высветляла не одни картинки детства.
Ему хотелось взять утюг и шарахнуть им в телевизор.
– «Анекдоты о войне!» – вслушайтесь в дикость этих слов!
Миллион людей в Ленинграде поумирали от мучительной, голодной смерти. Сотни тысяч пленных погибли в жутких немецких концлагерях, муки мученические пережили наши женщины, надорвавшиеся в тылу непосильным трудом. От многих ран в госпиталях и на поле боя погибли десятки миллионов людей. Раны у старых бойцов болят до сих пор и не дают им спать ночами, а тут – анекдоты!
«Солдаты России взбирались на стены
В этот победный час:
Якуты и чукчи, нанайцы, эвены,
Чтоб Родина видела нас.
И собственной кровью на стенах Рейхстага
Поставили мы имена,
Там роспись стоит Александра Пассара
Навек и на все времена».
Эти стихи он посвятил погибшим. Он знал, как жалеть, прощать, с чем не смиряться.
День Победы воспринимал как день поминовения. Чурался всяких выступлений, сборищ и приёмов, где ветеранам накрывали столы. Ему было стыдно.
– Какова бы ни была цифра наших потерь, а она упирается в сорок семь миллионов. Война, где впервые в истории человечества мирного населения погибло больше, чем солдат, – не праздник!
В поэме «Двенадцать медвежьих голов» мэргэн Гани уничтожил двенадцать танков, которых Пассар сравнил с медведями.
«Старинный закон непременно без лишних исполните слов!
Поставьте на стол для мэргэна двенадцать медвежьих голов!
Двенадцать танцоров при встрече закружатся вихрем одним.
Двенадцать красивейших женщин ухаживать будут за ним».
Строчки эти, кажется, сами пляшут от радости.
Его герои были рядом с ним, он даже фамилии не придумывал: все они жили у него под своими именами.
При этом он так обогнал время, что нам ещё предстоит открыть его «Письмо в Европу». Это антифашистское обращение к 26 немецким солдатам, которых в одиночку взял в плен нанаец!
За эту поэму поэту была присвоена премия «Душа России».
Это его завещание.
Он шёл к нему тридцать лет. Нам, возможно, понадобится для этого гораздо больше.
«Добрый, смешной человечек…»
Сегодня его могила на Центральном кладбище Хабаровска – в удалении от печальных принимающих ворот – в глубине.
На «красной линии» места ему не нашлось, хотя желанием его было лечь рядом с Кола Бельды. Похоронили его в морозный январский день без почестей. Лабиринты дорожек, разделяющие квадраты, железные контейнеры, забросанные венками, чёрными лентами, сухими ветками. Под кронами сосен – пестрота оград.
В его ограде – чугунная плита-надгробье, на плите – фамилия, имя, отчество, даты жизни и смерти.
Городские гулы сюда почти не долетают. «Тишина» – любимое его слово.
Свою биографию закончил так:
«Я очень горжусь, что моё имя зачислено в малый «Советский энциклопедический словарь». Пусть знают потомки, что жил да был шаман-поэт Андрей Пассар. Добрый, смешной человечек, который пришёл в литературу на своём нанайском языке, обогащая золотой капелькой мировую литературу».
Нанайский Гомер
Чудо Пассара заключалось в том, что в нём совершенно не видно так называемого «искусства». Он обладал настолько удивительным дарованием, что подарил своему народу, не знавшему даже письменности, нанайские «Нибелунги».
Это был Гомер своего этноса.
Андрей Пассар писал о неуловимом, о том, что можно назвать, но нельзя удержать.
Было в нём острое ощущение нового, понимание необратимости перемен, интерес ко всему, что происходило в мире.
За всю жизнь у Пассара вышло шесть или семь книжек. В советские годы он проходил по ведомству фольклора.
Открываю одну из них «Гарпамди – меткий стрелок». Сказка о богатыре, защитившем народ от железной птицы Кори.
Это потрясающая книга, которую проиллюстрировал Геннадий Павлишин. В ней есть крыша, крыльцо и даже кружевные занавески на окнах. Этот «дом» заселён лесным народом, зверями, чудищами.
Всему этому существуют специальные названия: обложка, форзац, фронтиспис, титул… Но как-то не подходят эти слова – настолько она одухотворена.
Писал сказания, песни, стихи для детей, а также делал переводы стихов А. Пушкина, В. Маяковского, М. Лермонтова. Многие из них печатались в нанайских учебниках.
Были у него и звания. Заслуженный работник культуры РФ, Почётный гражданин Нанайского района.
Но это, конечно – лишь вершина айсберга.
Известно, что в 70-е годы его записывали на радио. Где-то в фондах хранится голос Андрея Александровича, и как жаль, что такое сокровище остаётся втуне. Ведь не то что услышать, почитать Пассара – радость.
Есть у него удивительный рассказ. О своём путешествии на небо.
Млечный Путь опоясывало небо, ярко сияла Большая Медведица, распахнув крылья, плыло созвездие Лебедь, а рядом – Красный волк, которого он всю жизнь искал.
Сказка, в котором ангелы спускаются на землю, люди говорят с духами предков, а герои-воители блуждают в межзвездном пространстве.
Андрей Пассар просто ушёл в небо.
Он прожил долгую жизнь – вопреки духу времени – глядел в небо!
Вел в одной из хабаровских школ, в младших классах «Час литературы».
– А если окажетесь на необитаемом острове? – спрашивали у него дети.
– Захватил бы удочки.
Александр САВЧЕНКО.
Фото из архива Дальневосточной государственной научной библиотеки.
Количество показов: 409
Однажды пригласил меня к себе на родину.
Отправляя нас в эту командировку, Николай Кабушкин, которому позарез был нужен очерк в газету «Рыбак Хабаровского края», поставил условие: «Привезите мешок рыбы и ведро красной икры!».
– Я должен видеть это своими глазами, – посмеивался Пассар. – Напитаться этим…
Это путешествие на стареньком «УАЗике» напоминало слалом, когда летишь с горы. Но там ты знаком с трассой, прошёл её снизу вверх, а здесь «фигурами» высшего пилотажа служил рвущийся асфальтовый клубок.
Муха исчезла с карты Нанайского района как «неперспективная». Вымерла из-за отсутствия людей, которые погибли на фронте.
А протока, как и 60 лет назад, несла свои шумные воды к Амуру, огибая скалистый утёс.
Андрей Александрович показывал мне место, где он родился. Останки бывшей избы утопали в зарослях бурьяна и крапивы, сквозь которые проглядывали кустики черной смородины. Здесь не только каждый кусок хлеба был на счету, но и каждая крупица счастья. Тут же светлым пятном под солнцем густо рос орешник с березами. И такое небо, такой прозрачный воздух, что произнеси слово – за километр слышно.
– Здесь родился Николай Иванович Бельды, которого весь мир называл Кола Бельды.
С какой болью он поведал о том, как ломали начальную школу на дрова, как топтали сапогами самодельную азбуку, нанятые за бутылку водки шабашники.
Его душа плакала: «Муху не просто земля, а Россия, моя Россия! До боли близкая, как мать родная!»
Деревенька ушла в вечность, река переливалась на солнце радужным блеском. Мы разожгли костёр, наловили каких-то немыслимо огромных амуров, Андрей Александрович «замастрячил» такую вкусную уху с дымком, что вспоминая это пиршество, я вижу перед глазами человека, который был счастлив.
К слову сказать, Пассар был «закоренелым рыбаком» с полувековым стажем», он считался лучшим рыбаком среди поэтов и лучшим поэтом среди рыбаков.
Что-то здесь присутствовало, какая-то сила и тайна была в этих зелёных трущобах. Было такое ощущение, что в спину нам остро бьёт взгляд, пронзая нас насквозь.
«Как живёте, бабушка?»
А потом были дорогие для сердца встречи.
Самые памятные в Найхине.
Здесь он учился в школе-интернате. Пассар бродил по тихим улочкам с особенным чувством. Он бы назвал его узнаванием. Да, узнаванием того, что давно не видел, но что жило в нём с детства.
Его приезд и он сам был – событием. С первых минут встречи, с того момента, как расцеловали его сородичи, почувствовал Пассар себя так, словно вернулся из далекого и трудного странствия к людям, для которых, сколько бы времени не прошло, а останется своим. Он чувствовал себя частью родовой цепочки. И на кладбище, вглядываясь в лица предков, и у скромного мемориала, где среди прочих фамилий, не вернувшихся с Великой Отечественной войны, значились и дорогие для него имена.
Чернели, как после пожара рыбные склады обанкротившегося рыболовецкого колхоза «Новый путь». На его останках был запущен цех по засолке, копчению, фасовке селедки. Но в Амуре селёдка не водится. Спрашивали у найхинцев: «Своими силами выходите в море её ловить?» – «Нет, покупаем в Хабаровске».
Встретили пожилую нанайку, которая выходила из магазина с булкой хлеба в руках. «Как живёте, бабушка?». Она тяжёло вздыхала: «Рыбы в реке нет, зверя в лесу нет, бани нет. Или с тазиком – в Синду…».
А в магазине, хозяин которого обосновался в здешних местах из солнечного юга, нам показали долговую книгу. Как и сто лет назад, нанайцы брали в долг муку, сахар.
«Чем больше рыбаков, тем меньше рыбы!»
От Комсомольской трассы до Циммермановки – 300 километров.
Ползли по булыжнику, тряслись по ухабам – пересекали русла нерестовых речек по шатким мостам, взбирались на перевалы.
На одной из сопок, где по скалам стлался кедровый стланик, а на лиственницах клоками свисал зелёный мох, Андрей Пассар совершил обряд очищения от злых духов. На голову он надел венец с косичкой из стружек на голове. Песню запел.
– Скажи, о чём поешь?
– Пою о том, что вижу…
Он опять был в других, неземных далях. Он жил где-то в глубине, под десятью защитными слоями…
От главы села Ольги Пимоновой узнали, что с начала текущего года здесь родилось 11 человек, а 20 – умерло. Зафиксировано рекордное количество свадеб – целых девять пар стали молодожёнами. Народ жил тем, что давали река, лес, но из двух тысяч селян, едва набиралось триста человек работающих.
В местном леспромхозе висело объявление, призывающее население сдавать шишки лиственницы.
– Какие шишки? – искренно удивлялся, причаливший к берегу рыбак на «Вихре». На дне его лодки вместе с сеткой лежало с десяток кетин.
Разговоры только о рыбе, да о том, кто больше всех её нашкерил, то есть добыл браконьерским путём. А солили и коптили её здесь бочками.
– Чем больше рыбаков, тем меньше рыбы в Амуре, – посетовал в разговоре глава Ульчского района Виктор Колесняк в Богородском.
«Когда бардак кончится?!»
Чем ближе к рыбной столице – Николаевску, тем больше на нашем пути встречались караваны рефрижераторов – таборы рыбацких бригад, сопровождаемые бородатыми выходцами с юга.
Один из них повелительно поднял руку, но, увидев на лобовом стекле машины название газеты, ретировался. На въезде в Сусанино на горизонте реки замаячили лодки – здесь шёл рунный ход.
На берегу нас поджидал начальник Богородской инспекции рыбоохраны Виктор Ефимов.
Из разговора с ним выяснилось, что на четыре тысячи с лишним человек из числа коренных малочисленных народностей, выделено 144 тонны нормовой рыбы и 15 тонн на лицензионный лов.
Сеялся холодный дождик, паром на Николаевск был забит машинами с транзитными номерами, а на том берегу – длинная очередь из забитых рыбой «холодильников». Ветер поднимал волну в Амуре.
– Когда бардак кончится?! – кричал в трубку кому-то на том конце провода глава Николаевского района Владимир Войцеховский. – Всем миром на низовку сели!
«Двенадцать медвежьих голов»
С тех пор прошло четверть века. В Муху на скале установлена мемориальная плита на которой выбиты 50 имен – дань памяти тем, кто не вернулся с той войны.
Груз памяти пригибал Андрея Пассара к земле, ибо она, память, высветляла не одни картинки детства.
Ему хотелось взять утюг и шарахнуть им в телевизор.
– «Анекдоты о войне!» – вслушайтесь в дикость этих слов!
Миллион людей в Ленинграде поумирали от мучительной, голодной смерти. Сотни тысяч пленных погибли в жутких немецких концлагерях, муки мученические пережили наши женщины, надорвавшиеся в тылу непосильным трудом. От многих ран в госпиталях и на поле боя погибли десятки миллионов людей. Раны у старых бойцов болят до сих пор и не дают им спать ночами, а тут – анекдоты!
«Солдаты России взбирались на стены
В этот победный час:
Якуты и чукчи, нанайцы, эвены,
Чтоб Родина видела нас.
И собственной кровью на стенах Рейхстага
Поставили мы имена,
Там роспись стоит Александра Пассара
Навек и на все времена».
Эти стихи он посвятил погибшим. Он знал, как жалеть, прощать, с чем не смиряться.
День Победы воспринимал как день поминовения. Чурался всяких выступлений, сборищ и приёмов, где ветеранам накрывали столы. Ему было стыдно.
– Какова бы ни была цифра наших потерь, а она упирается в сорок семь миллионов. Война, где впервые в истории человечества мирного населения погибло больше, чем солдат, – не праздник!
В поэме «Двенадцать медвежьих голов» мэргэн Гани уничтожил двенадцать танков, которых Пассар сравнил с медведями.
«Старинный закон непременно без лишних исполните слов!
Поставьте на стол для мэргэна двенадцать медвежьих голов!
Двенадцать танцоров при встрече закружатся вихрем одним.
Двенадцать красивейших женщин ухаживать будут за ним».
Строчки эти, кажется, сами пляшут от радости.
Его герои были рядом с ним, он даже фамилии не придумывал: все они жили у него под своими именами.
При этом он так обогнал время, что нам ещё предстоит открыть его «Письмо в Европу». Это антифашистское обращение к 26 немецким солдатам, которых в одиночку взял в плен нанаец!
За эту поэму поэту была присвоена премия «Душа России».
Это его завещание.
Он шёл к нему тридцать лет. Нам, возможно, понадобится для этого гораздо больше.
«Добрый, смешной человечек…»
Сегодня его могила на Центральном кладбище Хабаровска – в удалении от печальных принимающих ворот – в глубине.
На «красной линии» места ему не нашлось, хотя желанием его было лечь рядом с Кола Бельды. Похоронили его в морозный январский день без почестей. Лабиринты дорожек, разделяющие квадраты, железные контейнеры, забросанные венками, чёрными лентами, сухими ветками. Под кронами сосен – пестрота оград.
В его ограде – чугунная плита-надгробье, на плите – фамилия, имя, отчество, даты жизни и смерти.
Городские гулы сюда почти не долетают. «Тишина» – любимое его слово.
Свою биографию закончил так:
«Я очень горжусь, что моё имя зачислено в малый «Советский энциклопедический словарь». Пусть знают потомки, что жил да был шаман-поэт Андрей Пассар. Добрый, смешной человечек, который пришёл в литературу на своём нанайском языке, обогащая золотой капелькой мировую литературу».
Нанайский Гомер
Чудо Пассара заключалось в том, что в нём совершенно не видно так называемого «искусства». Он обладал настолько удивительным дарованием, что подарил своему народу, не знавшему даже письменности, нанайские «Нибелунги».
Это был Гомер своего этноса.
Андрей Пассар писал о неуловимом, о том, что можно назвать, но нельзя удержать.
Было в нём острое ощущение нового, понимание необратимости перемен, интерес ко всему, что происходило в мире.
За всю жизнь у Пассара вышло шесть или семь книжек. В советские годы он проходил по ведомству фольклора.
Открываю одну из них «Гарпамди – меткий стрелок». Сказка о богатыре, защитившем народ от железной птицы Кори.
Это потрясающая книга, которую проиллюстрировал Геннадий Павлишин. В ней есть крыша, крыльцо и даже кружевные занавески на окнах. Этот «дом» заселён лесным народом, зверями, чудищами.
Всему этому существуют специальные названия: обложка, форзац, фронтиспис, титул… Но как-то не подходят эти слова – настолько она одухотворена.
Писал сказания, песни, стихи для детей, а также делал переводы стихов А. Пушкина, В. Маяковского, М. Лермонтова. Многие из них печатались в нанайских учебниках.
Были у него и звания. Заслуженный работник культуры РФ, Почётный гражданин Нанайского района.
Но это, конечно – лишь вершина айсберга.
Известно, что в 70-е годы его записывали на радио. Где-то в фондах хранится голос Андрея Александровича, и как жаль, что такое сокровище остаётся втуне. Ведь не то что услышать, почитать Пассара – радость.
Есть у него удивительный рассказ. О своём путешествии на небо.
Млечный Путь опоясывало небо, ярко сияла Большая Медведица, распахнув крылья, плыло созвездие Лебедь, а рядом – Красный волк, которого он всю жизнь искал.
Сказка, в котором ангелы спускаются на землю, люди говорят с духами предков, а герои-воители блуждают в межзвездном пространстве.
Андрей Пассар просто ушёл в небо.
Он прожил долгую жизнь – вопреки духу времени – глядел в небо!
Вел в одной из хабаровских школ, в младших классах «Час литературы».
– А если окажетесь на необитаемом острове? – спрашивали у него дети.
– Захватил бы удочки.
Александр САВЧЕНКО.
Фото из архива Дальневосточной государственной научной библиотеки.
Количество показов: 409