19.09.25 08:02
Врач-онколог-уролог Кирилл ушёл на СВО по мобилизации. Выбрал позывной «Док». Распределили сразу на Запорожское направление, в полевой медицинский пункт. Вначале он просто помогал раненым, занимался эвакуацией. Иногда приходилось работать с инструментами – зашивать раны. Но работа медика в зоне боевых действий потребовала дополнительных навыков, – Кирилл рос, как полевой врач… Год ему везло, но однажды он шёл оказать помощь «трёхсотому» и наступил на мину. Получил тяжёлое ранение и сам прочувствовал на себе все этапы эвакуации.
Гражданский врач, онколог-уролог с более чем десятилетним стажем, несмотря на «бронь» от больницы, когда пришёл сотрудник военкомата и вручил повестку, решил не отказываться. Также поступил ещё один врач.
На СВО Кирилла, как и многих других медработников, звали «Док». Позывной, что называется, прилип, а он и не стал противиться.
Времени на раскачку не было. Быстрый сбор вещей, документов, прибытие в часть в тот же день. Две недели на подготовку и погрузка в военный лайнер. В октябре началась боевая работа.
– Я понимал, что в зоне боевых действий медиков всегда не хватает, их стараются ликвидировать в числе первых. Подумал: «Если призывают – то так нужно», – говорит «Док-1».
Распределили на Запорожское направление, в полевой медицинский пункт: стабилизировал, занимался эвакуацией.
Передвигались на транспорте (квадроциклы, гусеничная техника – БМП, МТЛБ) до определённой точки, дальше использовали носилки, чтобы переносить бойцов. Пострадавших доставляли в госпитали на «Буханках» или «Соболях».
Неоднократно попадали под обстрелы и атаки дронов. Говорит, если едешь на транспорте, то, в зависимости от ситуации, либо приходится спешиваться и искать укрытие, либо продолжать движение, – это зависит от мастерства механика-водителя, а иногда и прыгать с техники, чтобы не попасть под атаку.
«Док» вспоминает, как однажды отправили на эвакуацию – забирали троих человек, которые оказались практически в середине минного поля. Шли очень осторожно, смотрели под ноги.
– Конечно, страх есть у всех, это инстинкт самосохранения. Особенно когда видишь последствия обстрелов. Но к этому со временем привыкаешь. Полностью быть готовым нельзя – всегда есть шанс, что следующий взрыв застигнет врасплох, но если постоянно думать об этом, то не сможешь работать, – поделился Кирилл.
Приказ есть – и, независимо от страха, задача должна выполняться.
Сначала всё было новым и страшным, не понимал, откуда и что летит. Со временем научился ориентироваться: где можно стоять и ходить, а где нельзя.
В памяти остались моменты, когда пули свистели над головой, рикошетили от веток, и приходилось одновременно оценивать обстановку, следить, не атакует ли дрон.
Даже у опытных руки могут дрожать. Это не паника, а выброс адреналина, который влияет на мелкую моторику.
Это оказалась совершенно другая реальность. Не было длинных коридоров, кабинетов, наполненных оборудованием, привычных для врача условий.
ТЯЖЁЛЫЙ ВЫБОР
Адаптироваться было трудно. В зоне боевых действий совсем другие законы. Если в гражданской медицине первая помощь оказывается наиболее тяжёлым, то в военное время – лёгким. Почему? Потому что в приоритете те, кто потенциально сможет быстро вернуться в строй. К тому же во время боя не всегда получается вытащить тяжёлого. Принять это было трудно, но необходимо.
– Фактически ты «оставляешь» кого-то, и это гражданскому врачу сложно осознать. Но реальность такова, что выживаемость тяжёлых в зоне боевых действий меньше, чем в мирной жизни, где есть оборудование и узкие специалисты. Поэтому сортировка – это основа военно-полевой медицины. Военные медики выберут десять лёгких или средних вместо одного тяжелого, – говорит Кирилл.
Потерь не избежать, но можно минимизировать, в частности, за счёт расстановки сложных приоритетов. Эту систему придумал основоположник военно-полевой хирургии Николай Пирогов, работая главным хирургом осаждённого Севастополя во время Крымской войны. Система классификации, очерёдность и приоритет оказания помощи стали для своего времени революцией и не теряют актуальности до сих пор.
– В условиях войны – это единственно верное решение, и так работают по всему миру.
Врач-сортировщик в приёмном отделении отвечает за распределение потоков пациентов: кто остаётся на лечение, а кто направляется на дальнейшую эвакуацию. Военные медики сходятся в одном: даже если организовать огромное количество операционных – хоть десять, хоть 100 – персонала всё равно не хватит, чтобы оказать помощь всем.
Это главная причина, почему сортировка и грамотное распределение ресурсов являются критически важными на этапе первичной помощи.
– Я умею оперировать, хорошо знаю анатомию и многое другое, но тактическая медицина на поле боя, несмотря на мой большой хирургический опыт, была в новинку и потребовала обучения.
ГОД ПОД ОГНЁМ
В зоне СВО он провёл почти год. Работать приходилось почти ежедневно, а иногда и круглосуточно. Вспоминает, как в первый месяц привезли одновременно пятерых гранатомётчиков с серьёзными ранениями. По парням отработал танк противника.
– Все они живы, вернулись на фронт. Но тогда, конечно, в моменте было сложно. Не было ещё опыта работы именно с большим количеством раненых. Позже, когда велись активные наступательные действия, уже не терялись.
На эвакуацию, как правило, выезжали втроём: фельдшер, медбрат и водитель. Когда требовалось, придавалась ещё одна группа. Сменяя друг друга, медики курсировали между позициями и полевым пунктом.
Бывало, приходилось выступать с группой на задачу. На плече медицинская сумка, поверх – автомат. И хотя над головой свистели пули, а рядом разрывались снаряды, БК так и остался неизрасходованным. Не врачебное это дело – открывать огонь.
– Во время боя каждый может себе оказать помощь, – элементарно наложить повязку для остановки кровотечения. В каждом подразделении есть санитар. А мы, скажем так, более профессиональные медики, начинаем работать именно после вывода из зоны прямого огневого контакта, чтобы была возможность работать в условиях, когда время даётся не на секунды, а с возможностью хотя бы минимально обдуманного и взвешенного решения. Конечно, оно всё равно крайне ограничено, но хватает для правильных и эффективных действий.
Подобного опыта непосредственного оказания помощи в бою у него никогда не было. В онкологическом центре занимался плановой хирургической помощью: не накладывал жгуты, не слышал звуков стрельбы во время операции.
На СВО всё иначе – специфика чем-то похожа на медицину катастроф. Характер травм напоминает последствия ДТП: повреждения скелета, мягких тканей, ожоги.
– Особенность специальной военной операции в том, что война ведётся дистанционно и обезличенно. Около 97–98 процентов травм связаны с минно-взрывными, осколочными ранениями, то есть поражениями от артиллерии и дронов. Прямых столкновений с противником практически не бывает. Хотя штурмовики всё же встречаются с врагом лицом к лицу и получают пулевые или ножевые раны, – говорит медик.
Осколочные ранения протекают сложнее, чем обычно встречающиеся в гражданской медицине. Речь не только о загрязнённых предметах или ампутациях, а о высокоэнергетических ранящих элементах. Даже небольшой осколок может вызвать фатальные повреждения.
– У меня не было закреплённой роли исключительно хирурга у операционного стола – приходилось работать там, где требовалось. Важно было чётко понимать свои действия и выполнять их на высоком уровне.
ВЕЧНОСТЬ ДЛЯ ЖИЗНИ
В бою при выборе между двумя равнозначными целями медики уничтожаются в первую очередь. Они – высококвалифицированные специалисты, подготовка которых занимает длительное время, и новых таких быстро не появится. Потеря врачей значительно снижает общую боеспособность.
По этой причине все опознавательные знаки медицинского персонала стараются замазывать, а упоминания о том, что ты медик, минимизируют.
– Плохо, когда у медика есть автомат, потому что, если он начинает им пользоваться – значит оказался не на своём месте.
Однажды его группа штурмом успешно выбила ВСУшников и затем удерживала занятые рубежи. В одном из захваченных блиндажей они организовали «гнездо», куда «Доку» приносили раненых.
Вспоминается, как лупила вражеская артиллерия, над позициями летали дроны.
– Смотрели под ноги внимательно, но этого оказалось недостаточно.
Осень. Земля после ожесточённых боёв была усыпана опавшей листвой, сломанными ветками, даже деревьями, под которыми лежали мины.
– Кассетные боеприпасы использовали для дистанционного минирования: они просто падали и лежали на земле. Некоторые взрывались сразу, но большинство от контакта. Там всё было засыпано, живого места не осталось, и ещё много лет придётся это расчищать.
Когда Кирилл пошёл по тропе к раненому, наступил на мину и получил тяжёлое ранение стопы с раздроблением костей. Потребовалась пересадка. Уже в блиндаже он самостоятельно оказывал себе помощь.
– Противник, скорее всего, заметил меня с дрона. Я лежал, заматывал ногу, и тут же рядом взорвались кассетные боеприпасы, – работал миномёт. Раненый – это, с точки зрения противника, выгодная цель, потому что рядом собирается много людей, – говорит «Док».
А дальше на себе прочувствовал все этапы эвакуации – добирался до госпиталя 12 часов. По боевым меркам это довольно быстро, хотя казалось, что прошла вечность. Бывает, что людей не удаётся эвакуировать в течение дней, недель и даже месяцев.
Сейчас, когда повсеместно используются дроны, эвакуация часто невозможна, а попытки забрать раненых иногда заканчиваются гибелью самих эвакуаторов.
– Меня комиссовали – травма оказалась несовместима со службой. Я приехал в Хабаровск сначала на инвалидной коляске, потом долго ходил на костылях, затем с тростью, и постепенно восстановился – почти не хромаю.
Когда приехал, многие думали, что ноги у него нет, спрашивали: «Где поставили такой хороший протез?», но ампутации удалось избежать.
– На самом деле ситуация была близка к этому: в госпитале меня направили в группу, готовящую к ампутации. Хирург сказал: «Готовься». Но, вероятно, сыграло роль, что я тоже врач-хирург. Я подъехал к нему на коляске и сказал, что нога мне всё-таки нужна, потому что работаю за хирургическим столом. Предложил попытаться сохранить её, хотя понимал риски.
ПОВЕЗЛО!
Сейчас Кирилл восстановился после ранения и продолжает работать в оперирующем отделении краевого центра онкологии в Хабаровске.
Мария Герман.
Количество показов: 541
Гражданский врач, онколог-уролог с более чем десятилетним стажем, несмотря на «бронь» от больницы, когда пришёл сотрудник военкомата и вручил повестку, решил не отказываться. Также поступил ещё один врач.
На СВО Кирилла, как и многих других медработников, звали «Док». Позывной, что называется, прилип, а он и не стал противиться.
Времени на раскачку не было. Быстрый сбор вещей, документов, прибытие в часть в тот же день. Две недели на подготовку и погрузка в военный лайнер. В октябре началась боевая работа.
– Я понимал, что в зоне боевых действий медиков всегда не хватает, их стараются ликвидировать в числе первых. Подумал: «Если призывают – то так нужно», – говорит «Док-1».
Распределили на Запорожское направление, в полевой медицинский пункт: стабилизировал, занимался эвакуацией.
Передвигались на транспорте (квадроциклы, гусеничная техника – БМП, МТЛБ) до определённой точки, дальше использовали носилки, чтобы переносить бойцов. Пострадавших доставляли в госпитали на «Буханках» или «Соболях».
Неоднократно попадали под обстрелы и атаки дронов. Говорит, если едешь на транспорте, то, в зависимости от ситуации, либо приходится спешиваться и искать укрытие, либо продолжать движение, – это зависит от мастерства механика-водителя, а иногда и прыгать с техники, чтобы не попасть под атаку.
«Док» вспоминает, как однажды отправили на эвакуацию – забирали троих человек, которые оказались практически в середине минного поля. Шли очень осторожно, смотрели под ноги.
– Конечно, страх есть у всех, это инстинкт самосохранения. Особенно когда видишь последствия обстрелов. Но к этому со временем привыкаешь. Полностью быть готовым нельзя – всегда есть шанс, что следующий взрыв застигнет врасплох, но если постоянно думать об этом, то не сможешь работать, – поделился Кирилл.
Приказ есть – и, независимо от страха, задача должна выполняться.
Сначала всё было новым и страшным, не понимал, откуда и что летит. Со временем научился ориентироваться: где можно стоять и ходить, а где нельзя.
В памяти остались моменты, когда пули свистели над головой, рикошетили от веток, и приходилось одновременно оценивать обстановку, следить, не атакует ли дрон.
Даже у опытных руки могут дрожать. Это не паника, а выброс адреналина, который влияет на мелкую моторику.
Это оказалась совершенно другая реальность. Не было длинных коридоров, кабинетов, наполненных оборудованием, привычных для врача условий.
ТЯЖЁЛЫЙ ВЫБОР
Адаптироваться было трудно. В зоне боевых действий совсем другие законы. Если в гражданской медицине первая помощь оказывается наиболее тяжёлым, то в военное время – лёгким. Почему? Потому что в приоритете те, кто потенциально сможет быстро вернуться в строй. К тому же во время боя не всегда получается вытащить тяжёлого. Принять это было трудно, но необходимо.
– Фактически ты «оставляешь» кого-то, и это гражданскому врачу сложно осознать. Но реальность такова, что выживаемость тяжёлых в зоне боевых действий меньше, чем в мирной жизни, где есть оборудование и узкие специалисты. Поэтому сортировка – это основа военно-полевой медицины. Военные медики выберут десять лёгких или средних вместо одного тяжелого, – говорит Кирилл.
Потерь не избежать, но можно минимизировать, в частности, за счёт расстановки сложных приоритетов. Эту систему придумал основоположник военно-полевой хирургии Николай Пирогов, работая главным хирургом осаждённого Севастополя во время Крымской войны. Система классификации, очерёдность и приоритет оказания помощи стали для своего времени революцией и не теряют актуальности до сих пор.
– В условиях войны – это единственно верное решение, и так работают по всему миру.
Врач-сортировщик в приёмном отделении отвечает за распределение потоков пациентов: кто остаётся на лечение, а кто направляется на дальнейшую эвакуацию. Военные медики сходятся в одном: даже если организовать огромное количество операционных – хоть десять, хоть 100 – персонала всё равно не хватит, чтобы оказать помощь всем.
Это главная причина, почему сортировка и грамотное распределение ресурсов являются критически важными на этапе первичной помощи.
– Я умею оперировать, хорошо знаю анатомию и многое другое, но тактическая медицина на поле боя, несмотря на мой большой хирургический опыт, была в новинку и потребовала обучения.
ГОД ПОД ОГНЁМ
В зоне СВО он провёл почти год. Работать приходилось почти ежедневно, а иногда и круглосуточно. Вспоминает, как в первый месяц привезли одновременно пятерых гранатомётчиков с серьёзными ранениями. По парням отработал танк противника.
– Все они живы, вернулись на фронт. Но тогда, конечно, в моменте было сложно. Не было ещё опыта работы именно с большим количеством раненых. Позже, когда велись активные наступательные действия, уже не терялись.
На эвакуацию, как правило, выезжали втроём: фельдшер, медбрат и водитель. Когда требовалось, придавалась ещё одна группа. Сменяя друг друга, медики курсировали между позициями и полевым пунктом.
Бывало, приходилось выступать с группой на задачу. На плече медицинская сумка, поверх – автомат. И хотя над головой свистели пули, а рядом разрывались снаряды, БК так и остался неизрасходованным. Не врачебное это дело – открывать огонь.
– Во время боя каждый может себе оказать помощь, – элементарно наложить повязку для остановки кровотечения. В каждом подразделении есть санитар. А мы, скажем так, более профессиональные медики, начинаем работать именно после вывода из зоны прямого огневого контакта, чтобы была возможность работать в условиях, когда время даётся не на секунды, а с возможностью хотя бы минимально обдуманного и взвешенного решения. Конечно, оно всё равно крайне ограничено, но хватает для правильных и эффективных действий.
Подобного опыта непосредственного оказания помощи в бою у него никогда не было. В онкологическом центре занимался плановой хирургической помощью: не накладывал жгуты, не слышал звуков стрельбы во время операции.
На СВО всё иначе – специфика чем-то похожа на медицину катастроф. Характер травм напоминает последствия ДТП: повреждения скелета, мягких тканей, ожоги.
– Особенность специальной военной операции в том, что война ведётся дистанционно и обезличенно. Около 97–98 процентов травм связаны с минно-взрывными, осколочными ранениями, то есть поражениями от артиллерии и дронов. Прямых столкновений с противником практически не бывает. Хотя штурмовики всё же встречаются с врагом лицом к лицу и получают пулевые или ножевые раны, – говорит медик.
Осколочные ранения протекают сложнее, чем обычно встречающиеся в гражданской медицине. Речь не только о загрязнённых предметах или ампутациях, а о высокоэнергетических ранящих элементах. Даже небольшой осколок может вызвать фатальные повреждения.
– У меня не было закреплённой роли исключительно хирурга у операционного стола – приходилось работать там, где требовалось. Важно было чётко понимать свои действия и выполнять их на высоком уровне.
ВЕЧНОСТЬ ДЛЯ ЖИЗНИ
В бою при выборе между двумя равнозначными целями медики уничтожаются в первую очередь. Они – высококвалифицированные специалисты, подготовка которых занимает длительное время, и новых таких быстро не появится. Потеря врачей значительно снижает общую боеспособность.
По этой причине все опознавательные знаки медицинского персонала стараются замазывать, а упоминания о том, что ты медик, минимизируют.
– Плохо, когда у медика есть автомат, потому что, если он начинает им пользоваться – значит оказался не на своём месте.
Однажды его группа штурмом успешно выбила ВСУшников и затем удерживала занятые рубежи. В одном из захваченных блиндажей они организовали «гнездо», куда «Доку» приносили раненых.
Вспоминается, как лупила вражеская артиллерия, над позициями летали дроны.
– Смотрели под ноги внимательно, но этого оказалось недостаточно.
Осень. Земля после ожесточённых боёв была усыпана опавшей листвой, сломанными ветками, даже деревьями, под которыми лежали мины.
– Кассетные боеприпасы использовали для дистанционного минирования: они просто падали и лежали на земле. Некоторые взрывались сразу, но большинство от контакта. Там всё было засыпано, живого места не осталось, и ещё много лет придётся это расчищать.
Когда Кирилл пошёл по тропе к раненому, наступил на мину и получил тяжёлое ранение стопы с раздроблением костей. Потребовалась пересадка. Уже в блиндаже он самостоятельно оказывал себе помощь.
– Противник, скорее всего, заметил меня с дрона. Я лежал, заматывал ногу, и тут же рядом взорвались кассетные боеприпасы, – работал миномёт. Раненый – это, с точки зрения противника, выгодная цель, потому что рядом собирается много людей, – говорит «Док».
А дальше на себе прочувствовал все этапы эвакуации – добирался до госпиталя 12 часов. По боевым меркам это довольно быстро, хотя казалось, что прошла вечность. Бывает, что людей не удаётся эвакуировать в течение дней, недель и даже месяцев.
Сейчас, когда повсеместно используются дроны, эвакуация часто невозможна, а попытки забрать раненых иногда заканчиваются гибелью самих эвакуаторов.
– Меня комиссовали – травма оказалась несовместима со службой. Я приехал в Хабаровск сначала на инвалидной коляске, потом долго ходил на костылях, затем с тростью, и постепенно восстановился – почти не хромаю.
Когда приехал, многие думали, что ноги у него нет, спрашивали: «Где поставили такой хороший протез?», но ампутации удалось избежать.
– На самом деле ситуация была близка к этому: в госпитале меня направили в группу, готовящую к ампутации. Хирург сказал: «Готовься». Но, вероятно, сыграло роль, что я тоже врач-хирург. Я подъехал к нему на коляске и сказал, что нога мне всё-таки нужна, потому что работаю за хирургическим столом. Предложил попытаться сохранить её, хотя понимал риски.
ПОВЕЗЛО!
Сейчас Кирилл восстановился после ранения и продолжает работать в оперирующем отделении краевого центра онкологии в Хабаровске.
Мария Герман.
Количество показов: 541