04.07.25 08:03
У него была говорящая фамилия. И неспроста. Он любил Русь, русский народ, свою малую родину и эту свою любовь пронёс через всю жизнь. О ком это я? Да, о дальневосточном писателе Владимире Русскове, которому в июне исполнилось бы 100 лет.Печально, что сегодня Владимир Александрович оказался забыт настолько, что его книг практически не найти. Даже «во всё знающем» интернете нет его фотографий. Его произведения не проходят в школе, в память о нём не устраивают мероприятия…
Тем не менее, он навсегда остался писателем русским – удивительного дара. Кстати, в библиотеке имени Петра Комарова в Хабаровске среди яркого глянца обложек я всё же отыскал потрёпанную книгу «Откуда родом ты…», за которую Руссков ответил всей жизнью.
ОТ ШТЫБОВЩИКА ДО СНАЙПЕРА
Он родился и вырос в селе Белоглинка. Это название связано с тем, что в деревне печи клали из белой глины, которую брали тут же за околицей.
Эта деревенька в Ульчской районе была для Русскова, как Ясная Поляна для Толстого.
Только в отличие от знаменитого писателя, чтобы не умереть от голода, Владимир с тринадцати лет пошёл работать. В угольные копи, штольни, забои. Сначала – штыбовщиком, уборщиком угольной пыли. Потом вагонетки нагружал углём, крепёж из шурфа подносил.
Позже устроился на почту. Сказал, что ему не пятнадцать лет, а семнадцать. Выдали ему старый тулуп, валенки, берданку с одним патроном и
наган. В его подчинении были три лошади и три ямщика.
Нужно принять почту, упаковать её в кожаные баулы, засургучить, увязать на розвальнях. Двести километров в один конец и обратно столько же.
«Мотался туда–сюда по трактовой дороге в кошёвке, замыкающей обоз, слушал поскрипывание полозьев и конской упряжи, перезвон
колокольчиков. Одна мысль была – скудный паёк получить, не слопать его за один присест», – писал он в своей автобиографиии
… Поколению мальчишек 1920-х годов, суждено было почти всем сложить свои головы в Великой Отечественной войне. В живых осталось немногие,
и Владимир Руссков чудом оказался среди них: «Мне и вправду выпал счастливый билет… ».
В войну гвардии старшина Руссков был снайпером. Воевал под Харьковым. Здесь же был ранен. Свой первый орден получил, спасая своего однополчанина, которого немцы захватили как «языка». Трёх фашистов уложил и своего друга вытащил.
В армии Владимир прослужил с 1943 по 1949 года. Затем вернулся в Белоглинку. Не успел скинуть фронтовую шинель, послали учиться в совпартшколу, а когда вернулся, односельчане избрали его председателем рыболовецкого колхоза.
Живя в Благовещенске, работал в редакциях газет «Амурский комсомолец», «Амурская правда». После переезда в Хабаровск – редактор краевого радиокомитета, Дальневосточной студии кинохроники, литсотрудник газеты «Суворовский натиск», редактор прозы журнала «Дальний Восток».
Кстати, по его сценариям на Дальневосточной студии кинохроники было снято два документально-публицистических фильма «Хищники» и «Поклонись полю своему».
ФИЛОЛОГ ДО МОЗГА КОСТЕЙ
Судьба даровала мне знакомство с Владимиром Александровичем в самые счастливые его годы. 1985 год, автор этих строк студент филфака Хабаровского пединститута. Где-то на самой верхотуре, чуть ли не на крыше, была комнатёнка – там размещалась редакция газеты «Учитель». Её редактором и был Владимир Руссков.
Любую заметку, которую ему приносили, он прочитывал, как энтомолог, который изучал бабочек под микроскопом. Этими «бабочками» были для него студенты. Он нас учил уму-разуму.
– Я вот на днях был в школе, – как-то сказал Руссков. – Так дети мне говорят: «Напишите рассказ, как приключение». Ну, теперь поняли, какие они, ваши будущие ученики? И фантазируйте, и в походы с ними ходите. И не бойтесь шутить. Не зубоскалить, а от души смеяться…
Может быть, это входило в задачу писателя, вернуть нам «детскость души». Ту самую, без которой учителю не понять ни одного своего ученика. И без которой нет учителя. Прошло с тех пор много лет, но слово в слово вспоминаю всё сказанное.
Газета «Учитель» – вершина этого феномена. Каждый номер был наполнен детскими голосами. Да и рассказчиком Владимир Александрович был удивительным. Он знал таких корифеев, как Всеволод Иванов, Николай Картавый, Анатолий Вахов, дружил с Наволочкиным.
Открывая томик Арсеньева, любовно гладил переплёт, перелистывал страницы, читал отдельные абзацы, фразы: «В двадцать лет лицо даёт вам природа, в тридцать – лепит жизнь, в пятьдесят должны заслужить его сами…»
Есть такое выражение: «разговорный жанр». Это талант устных рассказов. Руссков работал на многих «станках»: проза, театр, радио, телевидение. На радио он вёл передачу о литературе, расширяя горизонт школьных программ. В театре шли его пьесы.
– Говорят, нельзя в одной руке удержать два арбуза, – а у меня целых три! – шутил он.
И конечно, он был филологом до мозга костей. Кажется, даже в его внешности было что-то филологическое. Прибавьте к этому редкостную красоту его лица, в котором светились ум и доброта. Экспромты и каламбуры его были гениальны.
«ПОЭТОМ МОЖЕШЬ ТЫ НЕ БЫТЬ…»
В тот ненастный осенний вечер в аудитории было холодно, он сидел в пальто, замотанный индийским мохеровым шарфом. Эти шарфы тогда были в моде. «Хочу вас предупредить, я не учу вас писать, а отучиваю от пустословия!» – сказал Владимир Александрович.
Он предлагал собрать в одном толковом словаре слова, имеющие отношение к состраданию. И привёл в пример Диккенса. Один из самых известных пассажей этого писателя из «Холодного дома», когда умирает бездомный мальчик.
И вдруг над его телом обращается к читателям и – буквально – к властям: «Умер Джо! Умер, ваше величество. Умер, милорды и джентльмены. Умер, вы, преподобные и неподобные служители всех культов. Умер, вы, люди; а ведь небом вам было даровано сострадание. И так умирают вокруг нас каждый день».
Когда Владимир Александрович это сказал, у него слёзы на глаза навернулись.
Одна студентка показала ему свои стихи, которые ему не понравились. Она попыталась оправдаться, мол, она только начинает, на что он ответил:
«Чтобы понять, что яйцо тухлое, не надо есть его полностью».
Между тем это был человек тончайшей души. В высочайшем смысле этого понятия, можно даже сказать: воплощение русской интеллигентности.
Напускная грубоватость была его маской, под которой скрывался удивительно мягкий и добрый человек. Тогда была мода на фразу: «Поэт в России больше, чем поэт».
– Тогда и сантехник в России – больше, чем сантехник… Мне ближе некрасовское – «Поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан», – раздражался он, постукивая карандашом по столу.
Руссков не был, что называется «душа нараспашку». Он к человеку относился с приглядом.
КУЛЬТ МАТЕРИ И МАЛОЙ РОДИНЫ
«Светлой памяти матери Надежды Ивановны – посвящает сын». Такими словами открывается роман «Откуда родом ты…». Культ матери и культ малой родины он пронёс через всю жизнь, и описал, как святыни.
Для памятливого человека одно оглавление – чистая музыка: «Красный дом на гранитном пьедестале», «И вот приехал Яша к маме», «Поминки матушки Фавны…», «Чив-Чив – птица ранняя», Дюша – божий человек», «В город за правдой»…
Лучше открою наугад книгу и приведу из неё кусочек:
«Отец – выпивоха оставил нас, когда мне не было ещё и двух лет. Исчез внезапно, как пожаром спалило. Мама моя до корней волос была русской – доброй, честной, бесхитростной. Душа нарастопашку. И всю жизнь в работе, с утра до ночи.
Не знаю, когда отдыхала. Съёжится на прадедовском сундучке калачиком, подремлет часок – другой и снова бежит, суетится, скребёт, моет, томится
у полыхающей печки.
В летнюю и осеннюю путину, мама, прихватив меня, мальца, отправлялась в самые низовья реки, в лиман, чтобы наняться в какую-нибудь артель на разделку рыбы.
Рыбу с заездков и тоней привозили на кунгасах. Женщины – резчицы буквально по пояс в ней стояли. На них клеёнчатые бахилы, брюки, клеёнчатые фартуки, косынки у всех подвязаны под подбородком, чтобы мухота не мешала. На верстаке с одной стороны – решётка под икру, с другой – ведерко.
Это под сердечки и колтычки. По ним резчицы отчитывались за проделанную работу.
Какой сноровкой, силой, каким терпением нужно обладать, чтобы сотни раз нагнуться, поднять, бросить на стол пяти-семикилограммовую рыбину, скользкую, неподатливую, махом – от головы до хвоста, с точностью до миллиметра – распластать её, выбросить жабры и потроха, отделить сердечко и калтычок – это такой треугольничек на брюшке у основания жабр, икру, и всё это в считанные секунды.
– Сегодня пятьсот восемьдесят сердечек сосчитала приёмщица. Живём, сынок! Я тебе портфель куплю!».
«ТЫ ДОЛЖЕН ЭТО УСЛЫШАТЬ!»
Секрет его таланта заключался в том, что он к своим читателям обращался: «Слушай, ты должен это услышать!».
Сегодня такого мастера диалогов не найти: это сквозняк разговоров.
Не раздвоенность – расчетверённость раздирала его. Жизнь в слове, и жизнь в себе, писанина в правый ящик стола (для издательств) и сокровенное – в левый.
По существу, Владимир Александрович писал автобиографию своей души. Он оставил нам людей, родившихся в коммуналках, помнящих керосинки, общие бани и тазики на общей кухне. Людей, росших без боевиков, но с добрыми диафильмами, двумя каналами чёрно-белого телевизора, на которых было что смотреть.
Поколение пионерское и волнующие рассказы о героизме: «Мы пионеры, дети рабочих…». Поколение комсомольское, читавшее всегда, всюду. И знавшее, что «жизнь надо прожить так, чтобы…». Людей, знавших, как растёт хлеб.
«Вы что?! Русские или нет? Да как же это можно забыть? Вы что?! Вы вспомните!», – взывал он. С какой любовью он декламировал студентам стихи Блока: «О, Русь моя! Жена моя! До боли нам ясен долгий путь!»
О ней – о Руси у Русскова сердце обревелось. Сначала в Белоглинке «ликвидировали» почту, потом школу, клуб. А потом разобрали избы на дрова. Когда-то избу называли «замком», окруженным кольями и соломой. «Замки» стояли с выбитыми стёклами, поразительным контрастом к которым были висевшие на окнах занавески.
Сквозь сорванные с петель ворота, поваленные и растащенные на доски заборы, чернели проёмы распахнутых настежь дверей. По улицам ещё ходили жители, но они были здесь чужие.
«На распыл!». Другого слова не найти. В циркулярах разных называлось «сселением, укрупнением, оптимизацией, интенсификацией». А на деле – гибелью. «Ведь бумаги эти писали люди, косы и хомута в руках не державшие, не умеющие отличить копны от скирды…».
Самое потрясающее признание Русскова: «Больше тут виноват мужик, с птичьей лёгкостью выпорхнувший из насиженного гнезда, позабывший, что он не божья птаха, а человеческий внук и правнук, и гнездо это, разные угодья для прокорма ещё дед и прадед ладили».
Зато набежали «коммерсы» из города, которые обнесли его высокими заборами, опутали колючей проволокой, развели свиней.
ЖИЛ-БЫЛ «ЧУДИК»
Он писал о том, что происходит сейчас.
«Почём ваша рыбка? – «Двадцать». – «Ой, тю – тю, тю – тю… А какой она породы?» – «Рыбьей…» – «Вот если уменьшить вашу рыбку раз в двадцать…».
Если выписать всё разбросанное по книгам Русскова, то «характеры» сложатся в жития «чудиков».
Жил-был в Белоглинке безногий мужик по прозвищу Камертон, который играл на гармошке на свадьбах. Вместо тоста новобрачным Камертон поднимал рюмку «за моего лучшего друга Сашу Сорокина». И песню пел горькую «Среди долины ровныя». А в День Великой Победы ему вручили орден, который он отказался принять: «Это не мой орден, а старшины Саши Сорокина».
Узнал Руссков о том, что настоящая фамилия этого мужичка – Михаил Листопадов. На фронте он служил в разведке вместе с Героем Советского Союза Александром Сорокиным, который прикрыл его грудью в неравном бою. Тридцать лет никто не знал, что рядом живет человек, которого за человека не считали. А считали за дурачка…
… За роман «Амурский бульвар» Русскову следовало бы поставить памятник. Время, описанное в произведении конец 1970-х. Герои живут на Амурском бульваре, том самом, что протянулся в Хабаровске от железнодорожного вокзала до Амура.
«Здесь сталкиваются их пути и судьбы, – пишет Владимир Руссков. – И пусть простит меня читатель, это дом, в котором мы живём, который созидаем, где любим, страдаем, рожаем детей, творим – святая святых, неприкосновенная и нерушимая частица Родины, клеточка в огромном её организме».
Он написал о людях, многих из которых сегодня уже нет с нами. Люди у него все разные, а все они походят друг на друга, будто братья. И лицо это – руссковское. Он сквозь каждого проступает.
Он приходил напоследок показать, что такое русский в его замысле, в его Богом данной святой полноте. Ведь наличие хлеба, колбасы и зрелищ – это далеко не главное.
– Испытание голодом мы прошли. А вот испытание на сытость – его мы проходим сейчас – посмотрите вокруг – это ведь пострашнее! – с тревогой говорил Владимир Руссков.
«НА ЕГО ПЛЕЧАХ РОССИЯ ДЕРЖИТСЯ»
Скончался Владимир Александрович в декабре. Да, болезни, возраст, усталость… Он был перегружен работой, время рассчитывал по часам.
Но в отношении Русскова хочется сказать – «безвременная кончина». В русском народе должны быть старики, которые дают ощущение опоры, чувство, что мы имеем корни.
Этого самого русского человека хоронили в Хабаровске на Центральном кладбище в лютый холод. Гроб долго не закрывали, потому что поток желающих проститься всё никак не прекращался.
Запомнилось, как писатель Николай Наволочкин, бросая ком земли в развёрстую могилу, сказал: «На его плечах Россия держится!»
… Почти тридцать лет нет с нами Владимира Русскова. Он не бросался с оголённой шашкой на пулемёты, не строил из себя героя – он писал о том, что рвалось из души.
Он был народным писателем. Из тех немногих, чьи книги бабушки и дедушки просили почитать вслух своих внучат. Не потому, наверное, что самим было трудно, а затем, что чувствовали – маленьким людям нужно это прочесть.
Личность Русскова была настолько значима, что его место в дальневосточной литературе так никто и не занял.
О чем это я? О том, что вместе со смертью Владимира Александровича Русского, к нему не пришло забвение – он получил пропуск в вечность.
«Вот и всё… Как мог, я исполнил наказ матери. Рассказал о милой сердцу Белоглинке и её людях. Грустная история… Вся в прошлом, как в прошлом сама деревенька, процветающая когда-то на берегу большой реки.
Сегодня ничто не напоминает о ней. Там, где жила она, на много вёрст кругом буйствуют кустарники, травы, тишина…».
Владимир Александрович до смертного часа оглядывался на свою родину, хотел вернуться. То, о чём он горевал, что пытался спасти.
«Ах, мамочки мои! Как хорошо – то кругом!» – это его голос раздаётся.
Дух Русскова витает в тех местах, бродит по тропкам, смотрит на нас с небес: «Земля, братцы мои, тут хоть оладьи – каравайцы пеки!»
Бывало, мама будущего писателя подзадоривала: «Ты вот скажи мне, сынок, откуда пошло выражение: положил зубы на полку?»
«Понятия не имею», – честно отвечал Володя.
«Из нашей деревни, – поясняла мать. – В войну, когда голодно было, Дюша Грунин вставные челюсти свои за ненадобностью запрятал…».
Так они сидели в маленькой кухоньке, пили чай, беседовали.
« Эх, умела бы писать, я бы про людей такое рассказала!
Про больших людей кумачово пишут. А вот про маленьких, бы, про тех, кто с задворок… ».
Этот материнский завет Владимир Руссков исполнил. Причём не только в книгах. По его сценариям на Дальневосточной студии кинохроники было снято даже два документально-публицистических фильма «Хищники» и «Поклонись полю своему».
Цитаты из произведений Владимира Русскова:
«Река набрякла натужной синевой и вот-вот должна была взорваться сердитым и ликующим грохотом».
* * *
«Человек – не горшок для цветочков. Туда что потяжелее кладут».
* * *
«Иногда мне хочется встретить собеседника, с которым можно поговорить о запахе еловых шишек».
* * *
«Самое же реальное – стопка чистой белой бумаги».
* * *
«Нос – будто весёлая собака на бугре».
* * *
«Про хорошего пишут так – просто ангел. Родился без бороды и умер без бороды. Не человек, а доска из-под рубанка».
* * *
«Где-то за тридевять земель родился циклон с весёлым, как аккорд гитары, рокочущим названием и помчался с разбойным криком, заметая снегопадами пути и дороги, долы и веси, вспучивая реки, будоража небосклон слезливой и слякотной хмарью».
* * *
«А над городом во всю ширь распахнулось бездонное небо. Словно белые парусники, разбежались по нему облака. Пусть еле ощутимый шажочек, но я знаю, какие на самом деле расстояния покорены. А вот то серенькое облачко, что топчется с краешку, все равно встретится с белым парусником, сойдутся их пути, как на Амурском бульваре, сходятся пути людей».
«Роди-и-мые!» – в этом произведении Владимир Руссков вспоминал весну 1944-го. Приднепровье. Тридцать раненых солдат генерала Конева выбираются к госпиталю. На волах. Вдруг они слышат песню:
«Ох, ты, ноченька,
Ночка тёмная…
Ни одной в тебе
Нету звездочки…
Они видят чёрную полоску земли и женщин, которые бредут по ней. «Сверху смотреть – будто тёмные монашки несут к погребению кого-то.
– Мужики! Да ведь они пашут! Пашут на себе!
Две сохи волокут за собой изнеможённые женщины и одну борону, на которую для тяжести пристроен малец… И тягучая песня над ними, над полем, над всей землёй, тисками сжимающая грудь и высекающая слёзы даже у людей, которые только вчера вышли из смертельного боя…».
Далее о том, что у них была «одна большая землянка. На всех. Крытая дёрном. А деревню немцы сожгли…».
Солдаты вспахали это поле волами. За это им женщины драников из мёрзлой картошки принесли, на автоле поджаренной. А одна из женщин упала перед бойцами на колени: "Роди-и-мые!"
Александр САВЧЕНКО.
Фото из архива Дальневосточной государственной научной библиотеки.
Количество показов: 507