Лето 42-го года катилось в грохоте боев, в визгах и стонах яростных атак, в реве тысяч моторов и обожженных зноем человеческих глоток. Дни угасали, закутанные в пыльные мантии, расцвеченные дымными шлейфами, издающими невероятную смесь запахов - от горелого масла из перегретых двигателей и пылающих бензохранилищ до сладковато-приторного, тошнотворного запаха падали. Закаты багровы. Солнце окружено зловещей пеленой, размывающей его контур. Сумерки тягучи и длинны. Ночь не несет прохлады. А на востоке, за Доном, живет и трудится еще не тронутая войной земля. Там тыл. Бесконечно далекий сейчас и недосягаемый для нашего батальона, зарывшегося в сухую черно-рыжую землю за щетиной прибрежных кустов на левом берегу Дона против городка Коротояка. Раскинулся он на правобережной возвышенности, не так чтобы очень высокой,  - метров пятьдесят над Доном, круто обрывающейся к берегу глинистыми, размытыми оврагами. С верха возвышенности далеко просматривается задонская, слегка холмистая, равнина.
По вершинам оврагов проходит передовая линия немецкой обороны. Там густо посажены пулеметные гнезда, минометы всех калибров и зенитные установки - эрликоны. По ночам с высот обшаривают ленту Дона и все левобережье слепящие щупальцы прожекторов. Тихими вечерами с высот доносятся заунывные звуки губных гармошек и неясный гомон многих людей, почти без опаски живущих на занятых рубежах.
Наш батальон 54-го стрелкового полка держит оборону выше города. По фронту занимаем метров 400 окопов и блиндажей. Вся линия обороны приготовлена заранее каким-то стройбатом. Окопы полного профиля с нишами, пулеметными гнездами, землянками и ходами сообщения облицованы лесом. На дне уложены трапы из толстенных плах. Все сделано добротно, со знанием дела и, как видно, без спешки. Даже колодцы вырыты и отхожие места оборудованы по всем правилам. Ну просто курорт, а не передовая! На фронте затишье. Зализывают раны немцы. Наводится порядок в наших частях, изрядно потрепанных при отходе. В батальоне перемешались бойцы всех родов войск. Пехотинцы и саперы, артиллеристы и моряки, летчики и танкисты  - настоящий Вавилон! Бойцы отдыхают. Пока мало боевых действий, отсыпаются и отъедаются впрок  - запас карман не трет!
Над передовой зудят прерывистым гулом немецкие разведчики - «рамы». Появятся в небе «яки» - и немцев как ветром сдувает - только их и видели! Но пока маловато их, наших «яков».
Я провожу занятия. Изучаем БУП - боевой устав пехоты. В пехотных премудростях я не силен - моя жизнь до этого прошла в авиации, а теперь вот мало того, что самому приходится учиться воевать на земле, да еще и учить других. Занимаемся возле блиндажа. Здесь что-то вроде небольшой площадки  - сходятся три хода сообщения. Бойцы сидят, привалившись спинами к шершавым доскам. Перекур. Высоко в небе зудит и зудит «рама». Молодой боец Вася Васин, еще не обстрелянный парень, напряженно вытянув шею, следит за самолетом. На Васю с иронией смотрит его сосед, Митя Лузгин, острый на язык ростовчанин, уже не раз бывший в бою.
- Ну, что ты, Вася, шею вытянул? Самолёта не видел?
- Так ведь летает! Вон он, видишь?
- Ну и пусть себе летает. На то он и самолет!
- Ага! А как шарахнет бомбой - тут тебе и крышка!
- Не бойся, не шарахнет. Он оттуда ничего не видит - кругом зелень да песок на берегах. Всего и дела, что таким вот, как ты, на нервы действует!
- А на твои нервы что, не действует?
- А у меня их уже не осталось - так, лохмотки какие-то. Да без них вроде бы и легче!
Я слышал их разговор и про себя усмехнулся.  - Надо же, у него от нервов одни «лохмотки» остались! Ростовчанин! Понятно и без паспорта!
Я командую взводом. До этого был летчиком-истребителем. Ранение головы сделало из меня командира взвода в 54-м стрелковом полку. Дело для меня незнакомое, но деваться некуда - служба есть служба, а я офицер! Я прибыл в полк, когда тот уже занимал оборону по левому берегу Дона, и только по рассказам «стариков» знал историю его отхода от Орла до Воронежа, о невероятно трудной переправе на левый берег Дона под непрерывной бомбежкой и наскоками танковых групп.
В сумерках всех командиров вызвал комбат, майор Алексей Дмитриевич Журавлев. Кадровый военный, сражавшийся еще на Халхин-Голе, уже не первой молодости, высокий и широкоплечий, с мужественным и суровым лицом, он пользовался громадным авторитетом в полку.
Оглядев собравшихся, он тихо вздохнул и приступил к постановке боевой задачи. Следующей ночью на подручных средствах батальон должен переправиться на правый берег, занять хотя бы небольшой плацдарм, укрепиться на нем и обеспечить подавление огневых средств противника на высотах к моменту форсирования реки нашими основными силами. Уточнив некоторые детали, командиры разошлись по своим местам. Ночь тихая-тихая. Бесшумно плывут в небе яркие звезды. Ни выстрела, ни взрыва. Как-то даже не верится, что здесь передовая.
Вскоре батальон походил на развороченный муравейник. Поднимала плахи настилов, отдирали доски обшивки окопов. Весь этот лес, стараясь не шуметь, стаскивали в кусты у самой воды. На этих подручных средствах завтра ночью батальон будет форсировать Дон. Что из этого получится - не знает никто. Я старался изо всех сил. Работа для меня новая, да и вообще, честно говоря, я очень смутно представлял, как все это произойдет. И хоть я сделал пятьдесят боевых вылетов, дрался в воздухе с многократно превосходящим числом врагов, мне было немного не по себе. Страшновато… Но вида, конечно, не подавал! Да и командир роты, лейтенант Павлов, понимая, вероятно, мое состояние, то шуткой, то острым словцом старался поддержать во мне бодрость духа. Мы с ним лежали в одном госпитале, там подружились и когда мне запретили летать, он уговорил меня просить назначение в его родной 54-й стрелковый полк. И вот теперь мне предстоит принять свой первый наземный бой.
Взвод у меня интернациональный. Шесть национальностей. Народ обстрелянный, не пугливый. Павлов специально укомплектовал мой извод «стариками», учитывая, вероятно, мою неопытность в пехотных делах. Из всего взвода выделялся командир отделения, азербайджанец, сержант Гулам Мирза Асад Оглы. Рост у него - два метра, плечи широченные, в поясе узок, всегда подтянутый и аккуратный, невозмутимо спокойный, он являл образец какого-то даже былинного воина. В улыбке обнажал такие белоснежные зубы, что, глядя на него, невольно начинали улыбаться все окружающие. Он из Баку. Работал до войны бригадиром на канатной фабрике, имеет сына и дочь. По-русски говорит хорошо, с едва заметным акцентом. Иногда, правда, путал слова и если получалось смешно, то первый начинал смеяться.
- Командир, а почему у вас голубые петлицы? Вы летчик, да? - Спросил он меня вскоре после знакомства.
- Да, Гулам, я был летчик, да вот ранили меня. Летать пока не могу - буду воевать вместе с вами.
Он с явным сожалением посмотрел на меня и вдруг улыбнулся во все тридцать два зуба.
- Ничего, лейтенант! На земле тоже дела много! Вот Берлин возьмем, тогда и отдыхать 6удем! - И столько веселого задора было в его словах и улыбке, что я на секунду представил - да, придем в Берлин и там отдохнем!
Ну, Берлин Берлином, а пока что мы здесь, на левом берегу тихого Дона, против небольшого городка Коротояка. И следующей ночью мне предстоит переправиться через реку, зарыться в землю под ногами у немцев и ни шагу назад. Точка!
К рассвету доставили к воде все, за что можно ухватиться при переправе. Связали несколько небольших плотиков - на них будем переправлять оружие и боеприпасы.
На востоке начала протаивать узкая, едва заметная полоска света. Над рекой поднялся легкий пар. На смену ночи вставало утро - чистое, ясное, омытой росой, пронизанное розовым светом. Птицы щелкали и свистели, высоко поднимались бабочки и стрекозы, чтобы погреться в первых лучах. Всходило солнце, изливая на мир теплую благодать - и все вокруг раскрывало навстречу ему свою красоту, горело и сияло в его лучах - облака, мокрые листья, вода, трава и цветы. Затих батальон, любуясь великой красотой мира. Казалось, будто сама природа во весь голос кричит: «Смотрите, как я прекрасна! Защитите меня от черной нечисти, ползущей с запада! Спасите меня, люди!».
Батальон понял призыв немой природы. Лица бойцов посуровели, и я уловил несколько горящих ненавистью взглядов, обращенных в сторону правобережных высот. Когда у бойцов такие глаза, становится спокойнее на душе  - значит, и здесь немало отважных людей, не страшащихся предстоящего боя!
Днем доставили автоматы. Новенькие, блестящие лаком и воронёными стволами ППШ. Командование вооружило ими пока только наш батальон, поскольку мы первые идем занимать плацдарм и оружие должно соответствовать задаче. Обычная винтовка - машина, конечно, сильная, но не всегда и везде удобная. Автомат лучше! Диск - в ППШ, два - на поясе. На плотики погрузили еще много боеприпасов. Все несколько возбуждены. Посматриваем на небо  - хорошо бы дождя с грозой или тумана на реке. Но нет, небо чисто, туманом и не пахнет! Потянуло прохладным ветром. В небе погас розовый отблеск. В недосягаемой высоте горят чистым светом тысячи звезд. Одна маленькая звезда вдруг оборвалась и, рассекая наискось небо, ринулась в стремительный полет. Вдогонку за ней ринулась вторая, оставляя за собой мгновенный слепящий росчерк. Была середина лета, приближалось время звездных дождей.
Ну, теперь скоро! Начало переправы назначено на два ноль-ноль. На правом берегу тихо. Изредка посветит ракета, вспыхнет прожектор и, лениво мазнув лучом по нашему берегу, надолго тухнет. Батальон затаился в кустах и прибрежном камыше-чакане. Ждем работы прожектора. Его долго не было. Наконец-то включили. Поводив лучом по черной воде, он погас. Пора! Почти шепотом прокатилась команда начинать переправу. Рядом со мной Гулам. Мы дружно столкнули в воду две связанных проволокой плахи с прикрученным ящиком гранат. Карманы гимнастерок и отвороты пилоток набиты запалами. Автоматы за плечами, в руках саперные лопатки - весла. После ранения у меня еще не совсем наладилось чувство равновесия - в темноте иногда терял ориентацию и меня бросало по сторонам. Гулам знал об этом и старался держаться ближе ко мне, особенно в темное время. Не один уже раз он выручал меня, давая для опоры свою, будто литую, руку. Была у него особенность в разговоре - употреблять к месту и не к месту два сорных слова - «маковая росинка». Причем слово «маковая» у него звучало как «маковый» - вот и получалось «маковый росинка»!
В чернильной тьме, почти бесшумно, батальон вошел в реку. Толкая перед собой плотики, погрузились в воду по грудь и, держась за них одной рукой, поплыли, гребя другой и стараясь не издавать плеска. Слабое течение подносит нас к городу. Достигли середины. Гулам гребет ровно, могучими рывками посылая плотик к черному берегу. Я не отстаю, держу его темп. Наши головы рядом. Я гребу правой, он левой рукой.
- Ничего, командир. Осталось плыть маковый росинка. Скоро берег. Смотри-ка, они молчат!
При слабом свете звезд на черной воде едва просматриваются темные черточки плывущих бревен да в неподвижном воздухе чуть слышны всплески осторожной гребли. Наш плотик вырвался далеко вперед. Гулам гребет очень сильно, да и я не из слабаков, а необычность переправы умножает силы. Засветилась ракета. На короткое время стала видна вся река с плывущий плотиками, связками камыша, шарами голов и взмахивающими руками. Неожиданно близко оказался при свете берег. Его нависшая над водой круча уходила, казалось, прямо к звездам. Вспыхнули еще несколько ракет. Поморгав при запуске, включился прожектор, от города протянулось еще два луча. Заметили! Сейчас начнется! Теперь уже не надо соблюдать осторожность. Быстрее к берегу! Рывок - и плотик уперся в берег. Оглядываемся. Река покрыта людьми, плотиками, связками камыша. Основная масса батальона пока еще где-то на середине, а к берегу подплывают отдельные люди и два-три плотика. Похоже, что мы первыми достигли берега.
С вершин прибрежных высоток застучали пулеметы. Деловито залаяли эрликоны. Оставляя рыжий, горбатый след, посыпались в воду мины. Гулам вырвал с плотика ящик с гранатами, бросил его на плечо.
- Скорей, командир! Дальше от воды  - маковый росинка!
Он что-то еще прокричал по-азербайджански и, пригнувшись, побежал к подножью крутого склона. Захватив лопатки, я последовал за ним. По берегу разбросаны крупные камни - валуны. Под ногами - песок вперемежку с галькой и глиной. У самой подошвы склона мы упали за крупным валиком. Отдышались, глядя на кипящую взрывами воду. Визг, грохот, захлебывающийся лай пулеметов, глухой стук автоматов слились в невообразимый концерт шумного оркестра. Пригибаясь, перебежками, к нам присоединилось несколько бойцов. Двое бежали, держа за веревочные петли ящик с автоматными дисками. За ними ползком, придавленные армейскими термосами, приблизились три бойца из отделения Гулама Мирзы. Времени на раздумья не было.
- Всем срочно окапываться! - это моя самая первая команда в настоящем наземном бою. Гулам бросил на меня довольный взгляд и взялся за лопату.
- Молодец, командир, правильно, - маковый росинка! - он еще что-то сказал по- своему, гортанное и злое, и начал яростно закапываться в землю. С лопат полетел грунт. Бойцы окапывались. Мы оказались у самого подножья крутого склона. Пулеметы нас не доставали. Они могли обстреливать только самую кромку воды. Ближе не позволяла крутизна. А на воде творилось что-то невообразимое. Поверхность реки сплошь покрыта разрывами мин. Включились в работу минометы с флангов. Все меньше людей выползает на берег, а вскоре на поверхности остались только разодранные остатки разбитых плотиков и камышовых вязанок.
Из-за камней появился командир роты, лейтенант Павлов. Он мокрый, в глине, без пилотки, в разорванной гимнастерке. На предплечье свежая повязка.
- Виктор! Ну что там? Сколько нас? А где комбат? - засыпал я вопросами подошедшего друга.
- Нет комбата. Из командиров остались ты да я. Бойцов, кроме этих, - он показал на окапывающихся, - подойдет еще человек десять-двенадцать. Худо друг, очень худо!
- Что с рукой?
- Так, пустяк. Осколком задело. Выставляй дозоры и закапывайтесь. Как можно глубже! Сосчитай оружие, людей. Учти продовольствие. Медикаменты расходуй бережно. Клавы Ковалевой не стало. Медициной заниматься будем сами. Вот так-то, летун! Втравил я тебя в пехоту - и вон что получилось. Сидел бы ты сейчас в тылу, летчикам портянки выписывал или еще что-нибудь, и не знал бы горя! Верно?
- Да что ты, Виктор! - я даже немного обиделся. - Я ни о чем не жалею. Раз летать мне нельзя - значит нельзя! Тут и говорить не о чем. Буду как все. А звания летчика я и здесь не опозорю. Вот так!
- Ну ладно, не обижайся. Я пройдусь по берегу, соберу всех, кто остался. Базируемся здесь, у тебя. Главное сейчас - дозоры и окопы. Скоро рассвет, так что торопитесь…
Прекратился обстрел. Еще немного пошарили по воде прожекторы и погасли. Только до самого рассвета висели в небе ракеты, освещая неживым светом воду и прибрежные склоны. Окапываемся. Грунт мягкий, песчаный. Копать легко. Начали окапываться за большими камнями, потом потянули ходы к соседям и к рассвету закопались основательно. Подошли еще пятнадцать человек - всего нас стало 45 бойцов, 2 сержанта, 1 старшина роты и я с Павловым. 50 человек от батальона. Нe густо! Окоп Гуляма рядом с моим. Он подбирается ко мне узеньким ходом сообщения. Я двигаюсь навстречу. Вскоре мы соединились и разошлись прокапываться к соседям. Рассвело. Обозначилась наша оборона в виде неправильного полукруга, обращенного серединой к высоте. Позади - Дон, по сторонам - песчаные пляжи, усеянные валунами. Позиция неплохая, вот только низкая - немцы-то наверху! Ну, с этим уж ничего не поделаешь. На то и шли. Меня поразили наши потери. Я, конечно, слышал о подобном, но откровенно говоря, не очень-то верил. Думал, что «заливают» парни - пусть летчик почувствует, что значит воевать в пехоте! А оказалось все верно. Даже с припуском! Бойцы глубже зарываются в землю. Не поднимая головы, над растущими брустверами, бросают и бросают влажный грунт с прожилками глины, песка и мелкой гальки. Сверху ударили несколько автоматных очередей. Пули взрыли песок перед окопами - только и всего. В ответ на обстрел чаще полетела с лопат земля да заметно подрастают брустверы перед окопами.
Лев ЛОБАНОВ.
(Продолжение в следующих номерах).