Художники-дальневосточники старшего поколения уже сказали свое слово. Слово это веское и убедительное. Картины их, выполненные во второй половине двадцатого века, стали уже частью русской культуры. Они поселились в музеях, галереях, частных коллекциях. Они живут своей независимой жизнью, вызывают радость узнавания, волнуют гармонией цвета, поражают неожиданностью решения.

Русский импрессионизм
В последние годы по всей нашей стране прокатилась волна открытий. Из укромных уголков стали извлекать этюды художников, работавших в 50-90-х годах. Они вдруг приобрели популярность. Их охотно скупают любители живописи со всего мира. Этюды эти стали называть «русским импрессионизмом». Название довольно условное. Импрессионисты в те годы были под запретом. Художники писали природу. Она сама заставляла насыщать живопись рефлексами, светом, воздухом, столь характерными для импрессионистов.
В те годы работа с натуры считалась необходимым условием для создания картины в мастерской. Почти все художники каждое лето писали этюды. Они освежали свою палитру, набирались живых впечатлений. «Расписывались», как принято говорить.
Если долго работать в мастерской, живопись постепенно темнеет. Но художник этого не замечает. Чтобы почувствовать, надо выйти на улицу. Сияние солнца привычной гаммой передать невозможно. Надо менять палитру. После недели работы на воздухе чернота постепенно исчезает. Краски начинают светиться. Значит, художник расписался. Он в форме.
В те годы ценились большие выставочные холсты. А этюды писались для себя. Для души. Это была кухня для посвященных.
И вот оказалось, что то, что создавалось на этой «кухне», интересно всем, кто хоть немного любит и понимает живопись.
Дальневосточная специфика
Помню удивление приехавшего на Дальний Восток художника: «Что такое? У вас на небе не месяц, а круг!»
Действительно, в ясную ночь можно разглядеть затененную сторону Луны. В Подмосковье такого не увидишь.
Воздух, очищенный тайгой и океаном, делает небо в зените фиолетовым. В нем просматривается отзвук космической черноты. От этого тени на солнечной дорожке кажутся почти черными
Наш пейзаж часто кажется резким, словно вырезанным по контуру. Дальние планы не хотят мягко таять, как на картинах классиков. К этому надо прибавить суровость малообжитой природы, грандиозность масштабов, которые скорее поражают, чем радуют. Безлюдье и бескрайность - вот поэтика нашей дальневосточной земли. К ней надо привыкнуть.
Непросто было художникам старшего поколения. Подобно ветхозаветному Адаму, они учились видеть новую, еще не воспетую красоту. Они пытались найти язык, чтобы выразить свое волнение и удивление. Тут им помогла традиция русской пленэрной живописи: Левитан, Серов, Шишкин, Саврасов, Васильев. Так что импрессионисты тут, в общем-то, и ни при чем.
Этюды Чайкина
Большим энтузиастом путешествий - пленэров был хабаровский художник Николай Федорович Чайкин. У него был свой взгляд на природу. Не было у него романтического пафоса Алексея Матвеевича Федотова. Не было его энергии. Не стремился Чайкин очистить пейзаж от всего лишнего, необязательного, чтобы получить мощный цветовой аккорд, - так писал Григорий Степанович Зорин.
Взгляд Чайкина прост. Он скромен, но при этом точен и достоверен. Он всегда сохраняет мудрое спокойствие. Это редкое, дорогое качество в искусстве. Достоверность не приедается, не надоедает. Как не надоедает добрый собеседник, лишенный всякой позы и амбиций. Живопись Чайкина русская по духу и дальневосточная по сюжетам. Она легко находит дорогу к сердцу зрителя. Даже из Италии прилетает, и не первый раз, какой-то ценитель и скупает чайкинские этюды.
Пять лет назад Николай Федорович показал мне свои этюды. Я увидел совсем иного художника, чем того, которого знал по выставкам. Этюды не позволяют раздумывать, сомневаться, менять и переделывать. Это как стрельба влет. Попал или не попал. Все просто и однозначно. Чайкин попадал в состояние точно и почти всегда.
В наши дни искусство пленэрной живописи переживает кризис. Во всем мире живопись с натуры начинает подменяться срисовыванием с фотографий. Даже учебники стали выпускать. Учат этому нехитрому делу. Происходит это потому, что долгое совершенствование, не приносящее быстрых и верных денег, теперь не в моде.
Мнение писателя
Просматривая хранящиеся в Союзе художников документы Николая Федоровича Чайкина, обратил внимание на небольшую бумажку с текстом. Подпись: Павел Халов.
Где публиковался этот текст? Не знаю. Возможно, вы первые его читатели. Привожу мини-эссе полностью. «Чайкин всегда по эту сторону полотна, рядом с тобой. Это вы вдвоем сейчас смотрите с вершины высокой сопки на пространства, раскинувшиеся впереди, не вокруг, вот что важно - не вокруг, а впереди, здесь четко обозначено направление движения. Вы видите распадок, затянутый рассветным туманом, далекие хребты - почти нереальные из-за своей отдаленности, мы-то знаем, как долго надо идти, чтобы добраться до их подножий, многолетние почти черные сосны, стерегущие время. Это вы вдвоем идете к ним, и они все ближе, и уже различимы отдельные ветви, уже понятна порода трав и знаком кустарник, которым начинается иной мир - тайга.
У Чайкина пейзажи - это приглашение в дорогу, это зов к преодолению и познанию. И еще - грусть, грусть от того, что земля твоя так велика и многообразна, и, конечно, не хватит жизни, чтобы обойти ее всю. Чем-то его работы напоминают поэзию Петра Комарова: «Я тропочку выходил каждую, я бы выпил ручьи до глотка». Так, во всяком случае, понимаю холсты Николая Чайкина я. Даже не в завершенности они не видятся этюдами. Не этюды они. Это картины. Картинное мышление целыми кусками жизни, когда много пережито, передумано и понято - вот что кажется отличительной чертой живописи Чайкина. Это звучит даже в его живописных зарисовках. В мастерской у него тысячи таких крошечных картин, иная - со спичечную коробку, на обрывке холста, на загрунтованном, или даже не загрунтованном квадратике картона. Всякая из них, почти всякая - картина, обобщенная, до символа, до понятия… Не одно лишь остановленное мгновение, но и мысль о нем.
Мне дорога работа Чайкина. Он много говорит моему сердцу, моему разуму. И говорит просто и открыто, по-мужски, как брат, с которым так много пройдено и так много пережито.
Павел Халов».
Хорошие, добрые строки. Но как трудно мне было их переписывать! У меня короткое дыхание, и длинные фразы Халова вгоняли меня в столбняк. Многие мысли писателя разделяю. Они точны и неожиданны.
Он поднимает проблему этюд - картина. К ней мы еще вернемся.
Канва жизни
Папка документов передо мной большая, но листиков в ней немного. Что остается от человека? Несколько справок и заявлений?
Вот на пожелтевшем листике автобиография. Почерк у Чайкина совсем не каллиграфический, но попробуем разобрать.
«Автобиография.
Я, Чайкин Николай Федорович, родился в 1922 г. в Красноярском крае Тяжского района с. Прокопьево в семье крестьянина.
С 1930 года проживаю на Дальнем Востоке. Отец умер в 1939 году.
Учился в Хабаровске - окончил среднюю школу, а после ее окончания в 1940 году уехал учиться в художественное училище города Благовещенска. Но окончить не удалось, так как училище было закрыто - началась Великая Отечественная война. В 1942 году поступил работать в Хабаровское товарищество художников.
Участвовать на выставках своими работами (рисунками, этюдами, портретами рыбаков) начал с 1945 года.
В 1946 г. выезжал для сбора материала в низовья Амура с художником Дашкевич А.Д., который помог мне как художнику. После этой поездки была устроена отчетная групповая выставка.
С 1943 года я систематически, каждое лето выезжал на рыбные промыслы Амура, уголь, золотые прииски, где писал этюды, собирал материал и делал зарисовки для краевой газеты «Тихоокеанская звезда».
Мать умерла в 1953 г. Женат. Жена Кайдалова Е.Ф. - геолог. Имею двух сыновей. В 1951 г. вступил в ряды КПСС. За время работы в Хабаровском отделении художественного фонда взысканий не имею.
В настоящее время работаю над картинами, которые отражают наш Дальний Восток.
Н. Чайкин».
Биография без даты. Очевидно, написана для вступления в Союз художников. Значит, это начало
60-х годов.
А вот характеристика конца
90-х. Перечислены выставки. Заслуги. Награды. Отмечено, что много сделал как директор Художественного фонда.
Все. Но, к счастью для нас, художник Николай Федорович Чайкин не смог уместиться в папочке с сухими документами. Мы имеем возможность встретиться с ним, живым, сегодня.
Новые этюды
- Пойдем, посмотришь новые этюды Чайкина. Мы недавно их привезли и начали оформлять, - сказал мне Григорий Турьянский.
- Видел я его этюды, - ответил я, а сам подумал: - Откуда у художника, который несколько лет назад ушел из жизни, возьмутся новые этюды?
Мы вошли в галерею, что на первом этаже Дальневосточного художественного музея. На полу были разложены большие и маленькие этюды в новеньких рамках. Свежие и неожиданные. Казалось, что они сохраняют отблеск давно исчезнувших восходов и закатов, солнечных и пасмурных дней. Работ этих раньше не видел. Для меня они действительно новые.
Очень понравился один закатный этюд. Закат горел за спиной художника и освещал гаснущим заревом темную лилово-коричневую сопку. Под ней полоска горной реки. На берегу суетятся люди. Наверное, геологи торопятся до темноты поставить свой табор. Мне даже послышалось:
- А где Николай?
- Да вот он, с этюдником сидит.
- Ну пусть рисует…
Еще не забывался, отпечатался в памяти узкий этюд с полем. По нему разбросаны стога. Солома похожа на выжженные солнцем волосы. Небо пасмурное. Наверно, скоро налетит ветер. Солома зашевелится, а потом хлынет дождь.
Этюдов много. Вот большая стопка еще не оформленных. Перебираю их, и в душе просыпается нормальное чувство зависти: «А что же я по городу болтаюсь? Лето в разгаре! Промелькнет - не заметишь. Надо срочно брать этюдник - и в кусты, к комарам. Они, наверное, уже заждались».
Чужой энтузиазм заразителен. Чайкин был удивительным энтузиастом. Хромой, со всегдашней палочкой в руках и с тяжеленным этюдником на плече, он всегда был готов отправиться в нелегкую дорогу. И не лень ему было преодолевать таежное бездорожье, подъемы и спуски, лесные завалы, заборы из кустарника, речки без мостов. Добавьте еще мошкару, которая охотно лезет в глаза и липнет к масляным краскам, превращая их в серую шпаклевку. Нет! Без любви все эти трудности преодолеть невозможно.
Счастье художника
В чем оно? В том, что все городские заботы отодвинуты. И ты чувствуешь, как от этюда к этюду растут цепкость взгляда, уверенность и внутренняя свобода.
Любовь к пленэрной живописи сродни грибной, охотничьей и рыбацкой страсти. Надо найти мотив, поймать тонально-цветовые отношения. Поймаешь - и краска станет небом, речной гладью и прогретой солнцем травой. Не поймаешь - останется краской. Обычно свои первые этюды, десяток - другой, художники без сожаления выбрасывали: не попал. Чего жалеть?
Николай Федорович написал огромное количество этюдов и знал в этом толк. Он откровенно не понимал художников, сиднем сидящих в мастерской.
- Это сегодня молодежь на воздух не вытянешь, - говорил он журналисту накануне своего семидесятипятилетия, - поэтому работы у многих надуманные, кабинетные. В ходу фотоаппарат, эпидиаскоп. А зрителя не обманешь! У художника один этап творчества: постоянное повышение мастерства.
В этюде важна скорость исполнения, темп. Не успел - и туча закрыла солнце, исчезли блики на воде и тени под деревьями, вообще все изменилось. Надо начинать все заново. Поэтому этюд пишется со скоростью движения солнца по небосклону. Их так и называют: вечерний, утренний этюд…
Разумная торопливость заставляет художника видеть главное, делать самое необходимое. От нее же и темперамент, и напор исполнения.
По-настоящему понять, оценить этюд может только друг-коллега. Только от него можно услышать дельный совет и сдержанно скупое: «Поймал. Получилось». В конце пленэра все удается как бы само собой. Можно, не глядя на палитру, подхватить нужную краску и точным ударом кисти бросить ее в нужное место. Все это Чайкин делал мастерски.
Был у Николая Федоровича идеал - ориентир. Русская школа второй половины XIX - начала XX века. Саврасов, Васильев, Левитан, Серов, Поленов оставили прекрасные образцы этюдов, в которых правда и гармония достигли совершенства. Именно работа в рамках традиции сделала из самоучки Чайкина настоящего мастера.
У меня сохранилась запись рассказа художника о том, как он писал свои зимние этюды.
- Я с художником Василием Николаевичем Высоцким прошел всю хехцирскую, оборскую и вяземскую тайгу. Высоцкий напарником был чудесным. У каждого была специальная палатка с печкой. В палатке на две стороны открывались окошечки без стекол. Натопишь - тепло! Рисуешь без верхней одежды. Спиртного на этюды не брали. У Василия Николаевича всегда с собой наволочка пельменей. А в моей палатке кипел чайник. Вечером в темноте возвращались в деревню. Палатки оставляли в тайге, чтобы утром писать восход.
Согласитесь, что это рассказ счастливого человека, который мог позволить себе заниматься любимым делом. Которое к тому же доставляло радость другим людям.
Графика
- Вот еще графика, - сказал Турьянский и выдвинул из-под антикварного стола кипу рисунков. - На выставках их автор не показывал. Но рисовал много и упорно.
Его увлечение графикой привело в свое время к большому и глупому скандалу с рукоприкладством… вернее, с костылеприкладством. История эта давняя. Искать правых и виноватых смысла нет. Но суть ее в том, что одно время Чайкин увлекся монотипией. Техника эта - отпечаток масляной работы (клише) на бумаге. Клише гибнет, а на бумаге остается зеркальный оттиск. Техника капризная, но эффективная.
- Ага! - сказало тогдашнее руководство Союза художников. - Ты, Чайкин, на бумаге работаешь - значит, ты график. Мы тебя выводим из секции живописи.
И тут всегда спокойный, уравновешенный Чайкин взорвался. Скандал был серьезный. Мог закончиться трагически. Но жизнь умеет сглаживать острые углы. В конце концов художники примирились. Осталась только сплетня - легенда о том, как боролся Чайкин за звание живописца с помощью костыля.
Вот в папке три монотипии. Красивые, мягкие, звучные. Из-за чего было поднимать шум?
Среди рисунков узнаю лица художников: Шахназаров, Зорин, Мильчин.
Мильчин - автор памятника Хабарову. Место его портрету в музее города. Шахназаров - художник-фронтовик. В этом году должна пройти выставка, посвященная его столетнему юбилею, в галерее им. А. Федотова. Там бы и показать этот портрет. Что делать этим рисункам под черным столом китайской работы?
Рисунки Чайкина выполнены углем. Их надо закрепить специальным лаком. Иначе они погибнут от неловких рук галерейщиков и посетителей. Но кто этим будет заниматься?
Профессионалы о Николае Федоровиче
Заслуженный художник России В.М. Торгашин:
- У Чайкина был организаторский дар. Он, будучи директором Художественного фонда, построил мастерские художникам, скульптурный цех, при нем был решен вопрос с выставочным залом, многие художники получили квартиры.
Он говорил: «Хорошо жить в городе, в котором родился. Ребята, с которыми дружил, учился, выросли и стали начальниками. Так что я, как директор, решаю все вопросы с друзьями».
Чайкину завидовали. И каждые 3-4 года завистники снимали его с директорства. Интриганы радуются, а в фонде все начинает идти прахом. Чайкину что? Он с удовольствием садится за холсты. Когда дело совсем завалится, Чайкина снова приглашают: «Спасай, Николай Федорович!» Он берется за работу и снова запускает механизм.
Чайкин умел ладить с людьми. Умел устраивать дела. Одним телефонным звонком он мог помочь человеку. И еще он умудрялся совмещать директорство и творчество. Тогда все на этюды выезжали. Было у художников этого поколения благоговение перед природой.
Заслуженный художник России В.П. Дроздов:
- Чайкин помог мне. Устроил ребенка в детский сад. Помогал получить квартиру.
Коммунизма он не строил. Жил разумным эгоизмом.
Хороший художник средней руки. Он был честолюбивым человеком и реализовывал себя более в административной работе, чем в искусстве. А закваска у него была хорошая: живое восприятие мира.
А.В. Михалевич, художник-экспозиционер ДВХМ, член Союза художников России:
- Работал Чайкин в стиле времени. Но картины его не эпичны, а интимны. И размер их камерный, для людей, а не для больших залов.
С духовным здоровьем у него было все в порядке. Картины его не несут печати уныния. В них нет ложной, навязчивой лирики. Он не лезет назойливо в душу. Идея у него не опережает образ. Поэтому у него все естественно.
Он любил жизнь в разных ее проявлениях. Любил застолья. Увлекался шахматами. Этюды у него живые. Когда он стал совсем больным, почти ослеп, то все время просил родных: «Отвезите меня в мастерскую». Для него работа была все. Он писал до последнего дня.
Л. Козлова, зам. директора ДВХМ по науке, искусствовед:
- На этюдах Чайкин сделал лучшие свои вещи. На пленэре свобода и радость. А в мастерской заказчики подрезали художникам крылья. Даже мазок терял свою энергию, а цвет - силу. Чайкин любил и уважал путешествующих художников.
Говорят, на Дальнем Востоке не было своей школы живописи. Школа была. И родилась она от прямого, честного общения с природой и от верности русской академической традиции.
Для Чайкина в этюде очень важны деталь, конкретика. В то же время он понимал значение абстрактной формы, когда одно пятно держит всю композицию.
Когда мы со Светланой Соловьевой в СКВ-галерее делали выставку этюдов Зорина, Чайкина, Кобылкина, то получили большое удовлетворение. Для меня эта работа была общением с мастерами и традицией.
* * *
Николай Федорович Чайкин умер в 2001 году. Он оставил большое и не до конца изученное наследие. Ныне его вещи разъезжаются в разные уголки планеты. Сохранят ли они память об авторе? Сохраним ли мы память об этом художнике?