Кому не знакомы такие строчки: «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю, что-то с памятью моей стало, всё, что было не со мной, - помню»… Слова этой песни об удивительном свойстве человеческой памяти - помнить то, чего в нашей биографии не было. Память эта тяжелая, но не помнить никак нельзя, поскольку трагедия эта неизбывная для всех.
22 июня 1941 года - одна из самых страшных дат, с которой связаны невосполнимые утраты в каждой семье. Память о войне - прежде всего память о людях: о тех, кто воевал, кто не вернулся из боя, кто держал «второй фронт».
Память - это и бережно сохраняемые пожелтевшие фотографии, и треугольники солдатских писем - бесценные документы истории Великой Отечественной.

На фотографиях они живые!

Старые фотографии! Что-то в них завораживает и притягивает как магнитом. С каким вниманием глядят на меня черно-белые лица. Может быть потому, что они - беспристрастные свидетели. Больше всего на этих снимках притягивают лица тех, кого давно уже нет на свете. Но на фотографиях они - живые!
Среди них моя бабушка Агафья Кирилловна Савченко, которая прожила 96 лет. Наша семья переселилась из Белоруссии, из Могилевской губернии, на берега Амура в конце XIX века. А прадед Кирилл и прабабка Ефросинья Носиковы были в числе первых, кто основал село Георгиевка.
Бабушка родилась в многодетной семье в 1912 году, всю свою жизнь проработала в колхозе, здесь же вышла замуж, родила восьмерых детей.
Вот я и делюсь этими фотографиями в память о родственниках, которых уже нет на свете, но когда-то они так же, как и мы, жили, радовались и печалились.
Как-то писатель Ф. Абрамов сказал: «Это она, русская баба, своей сверхчеловеческой работой еще в сорок первом году открыла второй фронт. Она в послевоенную пору, зачастую раздетая и разутая, кормила и одевала страну, с истинным терпением и безропотностью русской крестьянки несла свой тяжкий крест вдовы, матери погибших на войне сыновей…»
Сегодня кажутся почти невероятными, лежащими едва ли не за пределами человеческих сил и возможностей, их тяготы и страдания.
Казалось, что люди той войны не уйдут никуда, всегда будут жить где-то рядом, сохраняя в памяти - только востребуй, подыши на забытое зеркало - приметы военного быта, его события, чувства. Потом незаметно это поколение ушло. Обойди десяток деревень - ни единого живого участника огромной крестьянской драмы. Отзвучали голоса, погребены на погостах… Хорошо, что можно взять семейный альбом в руки, подышать на дорогое зеркало.
Будто сейчас она сидит передо мной, подперев голову своей большой ладонью. Я словно вижу скрюченные пальцы этой ладони - из-за непосильной работы попала ее рука в транспортер молотилки.
Нас двое за простым кухонным столом, да еще глубокая тишина. Под беленым потолком ярко горит лампочка: в гладко зачесанных волосах бабушки - седина. Молодо поблескивают глубоко запавшие голубые глаза; светлые блики молодят скуластое с летним загаром лицо. Шуршит пленка в магнитофоне.
Бабушкин белорусский говор - язык моего детства: очень яркий, сочный, удивительный. «Дай буську!» - говорила она мне. Российская бабушка не поймет, что речь идет всего лишь о просьбе поцелуя в щечку.

«Расскажи мне, как вы жили…»

Какое лицо у войны? С той стороны медали, где солдат, - там чеканный профиль. С другой стороны - многострадальное женское лицо.
«О начале войны мы услышали на улице, все плакали. А мы не понимали, почему все плачут, что за война. Ни телевизора, ни телефона не было, но в правлении была «тарелка», - вспоминала бабушка. - Моему брату Даниле сразу пришла повестка. Его и других мужиков повезли в Хабаровск. Почти вся деревня ушла на войну».
Красноармейцу 422-й Дальневосточной стрелковой дивизии Даниле Носикову не суждено было вновь увидеть своих родных. Он погиб в июле 1942 года под Сталинградом, на берегу Дона, неподалеку от местечка Вертячий - Песковатая.
…1941-й для Георгиевки был страшен. В первый год войны колхозникам осенью хлеб на трудодни не выдали. Зерно было сдано государству, а в закрома засыпали лишь количество, необходимое для будущего посева. Деревня голодала безмерно. В пищу шли лебеда, клевер, съедобные ростки полевого хвоща.
«Весной, когда вытаивали поля, ходили копать картошку, что оставалась в колхозе, - продолжала свой рассказ бабушка. - Вставали чуть свет, пока стылая земля, мы копаем, а обратно уже по раскисшему полю идем, еле ноги вытаскиваем».
Эту стылую картошку промывали и делали из нее лепешки.
Не было мыла - в бане мылись настоем золы в кипятке. И при этом находили не только силы для каждодневной тяжелой работы, но и шили кисеты, вязали носки, варежки для солдат. Сколько таких посылок отправлено на фронт! А ведь многие женщины отрывали от себя и своих детей последнее!
Пахоту, сев, косьбу, уборку урожая, уход за скотом и другие работы выполняла Агафья. На вязке ржи связывала по 12 копен в день, перевыполняя норму более чем в 2 раза.
Работа была невероятно тяжелая - по четырнадцать часов в сутки. Ни выходных, ни отпусков, ни праздников. Уставала так, что иногда и поесть сил не было, а о том, чтобы на танцы сбегать или в кино, речь вообще не шла. Уехать тоже никуда не могла, потому что паспорта колхозникам не выдавали, а самовольный уход грозил судом.

Цифры налогов врезались в память

Через месяц после начала войны ее мужа Федора посадили на трактор, за которым он просидел всю войну.
Осенние ночи длинные. Борозда тоже длинная. Пролегала она через всю ночь. Как хотелось спать! Федор останавливал трактор, выскакивал из кабины, делал гимнастику. Так лучше всего отогнать сон. И снова пахал, уже с выключенными фарами.
Перетяжка подшипников - знаете что такое? Ложился тракторист под трактор на три часа, вылезет - все лицо в масле, руки от усталости не поднимались. Не лучше было трактор заводить: привязывали к заводной ручке веревку и всю деревню созывали тянуть - старух да ребятишек. Если веревка срывалась: руку могло сломать.
Из далекого далека слышу ее голос: «Рожала я всех восьмерых в сарае, рядом с коровой. Декретных не полагалось, на второй день бригадир гнал на работу. Детей кормила грудью в поле…»
Главной кормилицей большой семьи была корова. Сегодня мы даже представить себе не можем стол, на котором не было бы хлеба, а тогда это было настоящей роскошью.
«Надо было накосить для коровы сена, - говорила бабушка. - Косили далеко от дома, да на себе таскали. Всякой травушкой корову кормили. Вот, например, мы полоть ходили, на нас фартуки были, траву не выбрасывали, а в фартук собирали - еда корове. Теленочка держали, но его надо было сдать - заплатить налог».
Цифры разных налогов намертво врезались в ее память:
«Сдавали яйца, масло, мясо. Если нет ни кур, ни овец, ни коровы в хозяйстве, то покупали у других. Подоходный налог - 800 рублей. Страховка - 700 рублей. Был сельхозналог - продукты за все, что выращивали в огороде: и зерном, и картошкой, и овощами. Бульбы (картофель. - Прим. авт.) - по 3 центнера, мяса - 44 килограмма, яиц - по 7 десятков с дому, с овечки - 400 граммов шерсти. Все это сдать к осени надо было. И еще 320 литров молока.
Да еще и трудповинность отрабатывали, гнали на лесозаготовку, чистили тракт от снега. На уме днем и ночью было одно: как рассчитаться с государством!»
Но страшнее налогов были государственные займы. Подписка на них была принудительной. Но откуда должны были брать деньги крестьяне, не получавшие их за работу в колхозе, а продукты личного хозяйства, отдававшие на уплату налогов?
«Да как я подпишусь, если у меня платить нечем? Ведь ни рублика не платили. Весной, помнится, раз не подписалась, так в сельсовет вызвали. «Надумала?» - спрашивают. «Да где, - говорю, - вот столько давала и больше мне взять?» Ну, уперлись: давай, да давай! Я уж утопиться пригрозила, так тогда струхнули. Ладно, мол, пиши, на пять сотен…»

Медаль за доблестный труд

На чем он основан, этот феномен женской живучести? На особом терпении и несгибаемости духа.
Кстати, в трудовой книжке бабушки были всего две записи фиолетовыми чернилами: «Принята в колхоз «Новый труд» дояркой в 1930 году», а спустя более полувека - запись об увольнении в должности зоотехника совхоза.
Кстати, у бабушки есть медаль «За доблестный труд». Правда, такую награду ей вручили спустя много лет после войны, незадолго до смерти. А кроме этого, в особом шкафчике у бабули хранились почетные грамоты - их было столько, что можно обклеить весь дом.
Работала Агафья Кирилловна до последнего дня в своей жизни, вставала чуть свет и ложилась заполночь.
Сухая, легкая как пух старушка с фотографии глядит на меня добрыми, все прощающими глазами. Черная кофточка, белый воротничок. И снова - глаза… Кажется, они стали светлее, чем раньше, прозрачнее. В светлых глазах я вижу неземную мудрость. Бабушка смотрит на меня так, будто взглядом обнимает меня, желает добра.
… Ее супруг Федор, мой дедушка, рано ушел из жизни, простудился на пахоте, надорвался от тяжкой работы. В 40 лет она осталась без мужа с малыми детьми. Но не унывала. Вырастила одна детей, держала огород, скотину, могла нарубить дров, сложить печь, забить гвоздь…
На вопрос о счастье бабушка отвечала с улыбкой: «Когда была уборка зерна, на полях работал комбайн. После него надо было дособирать колоски. Я ходила и собирала по зернышку. Никаких других наград не надо было, кроме одной: целый центнер зерна «намолотила»! Для меня это было счастье!»

Александр САВЧЕНКО.
Фото из семейного архива.