(Продолжение. Начало в номерах за 21 и 22 октября 2014 г.)
Немцев пока не видно. В глубине обороны бухнули гранаты и донесся частый говорок наших ППТ. Мы спрыгнули в окоп и побежали по ходу сообщения вглубь обороны. И тут я увидел немцев. Из-за поворота траншеи прямо на нас бежали  семь или восемь солдат. Я успел только заметить расстегнутые мундиры и непокрытые головы, как по ним резанула четкая очередь гуламова автомата. Мы даже не успели залечь. Гулам бил стоя, в упор  - до немцев не более 7-8 метров. Мы бросились было дальше, но остановились. Прислушиваемся.
- Эх, маковый росинка! Назад пойдем, дальше нельзя! Сейчас весь муравейник загудит!
Мы бежим обратно. Слева работают автоматы, грохают гранатные взрывы. Бой явно перемещается в нашу сторону. Наша группа с боем отходит к обрыву. Мы выскочили к оставленному пулемету, но его не обнаружили. Гулам выпустил ракету - и мы увидели двух немцев, копающихся у пулемета на его прежнем месте. Короткая очередь - и оставшийся в живых немец повернулся к нам, широко раскрыв испуганные глаза и подняв руки. Кулак Гулама опустился на голову солдата - и тот мягким тюком опустился на землю. Гулам сбросил с обрыва банки с патронами.
- Бери пулемет, командир! Быстро домой! А я этого дохляка понесу, маковый росинка!
Он схватил в охапку оглушенного немца и бросился по оврагу вниз. Прихватив пулемет, я последовал за ним. Спуск получился головокружительным. Скатывались, можно сказать, на собственном заду и через пару минут, тяжело дыша, свалилась в свой окоп на руки товарищей. За нами катилась волна автоматной стрельбы, в небе светят десятки ракет, прожектора лихорадочно мечутся по реке и левому берегу. Мы напряженно смотрим на склон. Один за другим показались наши бойцы. Все шесть. Порядок! Потерь нет!
Лузгин с Любушкиным принесли второй пулемет и четыре банки с патронами. Они, как и мы, застали оставленную без людей площадку. Столкнули в обрыв пулемет и патроны, а сами присоединились к основной группе. Им удалось пройти до второй линии окопов и там забросать гранатами землянку со спящими солдатами. Возвращаясь, они автоматным огнем уничтожили еще много немцев. На вершине светилось зарево пожара  - вероятно, горел взорванный нами блиндаж.
Все радостно взволнованы, каждый старается вклиниться в общий разговор, что-то добавить или уточнить.
- Ну, показывай, Гулам, что ты там раздобыл? - обратился Павлов к Гуламу Мирзе. Гулам поднялся, сокрушенно покачал головой, ощупывая клочья изодранных сзади брюк.
- Чего раздобыл? Немца раздобыл! Живого! Для штаба надо! Ну и пулемет, конечно, и патроны, как и Лузгин! Все хорошо, командир! Мы им устроили маковый росинка! - Он прибавил еще что-то по-азербайджански и умолк, весело глядя на комбата.
К пленному вернулось сознание. Он сидел на дне окопа, с ужасом уставившись на громадную фигуру Гулама. На лице застыла не то виноватая улыбка, не то гримаса страха. Надвигается рассвет. На флангах нашей обороны установили трофейные пулеметы. Приготовились встретить новый день, не суливший ничего хорошего после нашей ночной вылазки.
Первую половину дня нас яростно обстреливали, но вреда не причинил» - мы сидели глубоко в земле и не подавали признаков жизни. В пятом часу дня со стороны Воронежа, на бреющем полете прошли два мессершмита - 109. Прошли за недалекий выступ берега, развернулись и снова прошли над нами. От немцев в нашу сторону полетели красные ракеты - немцы показывают летчикам наше точное место. В следующем заходе мессера издалека открыли огонь. Мы вжались в дно окопов. Когда самолеты прошли над нами, Павлов с трофейным пулеметом выбрался из окопа и залег за ближним валуном. Самолеты снова идут на нас. Хорошо видны трассы их пулеметов и пушек. Павлов стреляет им навстречу. Мессера идут низко - метров на 15-20. Немного не дойдя до нас, от них отделились две черные капли, машины круто взмыли и скрылись за гребнем высот. Громыхнули два взрыва. Одна бомба легла с недолетом, а вторая угодила недалеко от Павлова. Рассеялась поднятая взрывами пыль. Павлов сидит, привалившись к затыльнику пулемета. На мелово-белом лице - расширенные удивлением и болью глаза. Рот перекошен криком, но слышен только тонкий-тонкий протяжный стон. Там, где были ступни ног, расплывается красное пятно. Головок сапог не видно, а голенища почему-то поднялись выше колен.
В следующую секунду к Павлову выскочил Гулам, поднял обмякшее тело командира и в два прыжка вернулся в окоп. Распорол голенища и штанины брюк. Ступней на обоих ногах Павлова не было. Из рваного тела торчали концы раздробленных костей и толчками, в такт работы сердца, брызгали фонтанчики крови.
- Ремни, быстро! - Гулам сноровисто перетянул ноги под коленями. Кровотечение остановилось. Павлов дышал редко, судорожно, был без сознания. Нашлось несколько индивидуальных пакетов. Гулам наложил повязки. К раненому командиру собралась вся группа. О пленном забыли. Воспользовавшись отсутствием охраны, он поднялся и начал выбираться из окопа. Он уже перевалился через бруствер, когда его заметил Гулам. Издав гортанный, яростный крик на своем языке, Гулам вымахнул из окопа, и через мгновение тело беглеца шлепнулось на прежнее место.
- Я тебе побегу, маковый росинка!  Рухадзе! Отвечаешь за пленного! - жестом показав на солдата, послал к нему бойца для охраны. Он еще что-то тихо проговорил по-азербайджански, сверкнул глазами на пленного. Тот неотрывно, с выражением ужаса смотрел на Гулама и, поймав его полный гневной ярости взгляд, втянул голову в плечи, съежился и бессильно закрыл глаза.
- Принимай команду, лейтенант. Ты старший. Что будем делать, командир? - Он кивнул на лежащего без сознания Павлова и показал рукой на пленного немца.
- Их в штаб надо переправить. Сегодня ночью. А как, давай, Гулам, подумаем.
- Эх, маковый росинка! Лодку надо, а где взять? Хотя постой, командир! - Вон там, чуть ниже, наш плотик на песке застрял  - так можно и на нем!
- Опасно, Гулам. А если заметят, что тогда?
- Ну, тогда нам будет маковый росинка! А может, и не заметят. Да и попасть трудно. А здесь ему никак нельзя - в госпиталь надо. - Гулам помолчал, хмуро глядя на Павлова.
- Я его переправлю, командир. А немца пусть Чекин буксирует - он по плаванию разряд имеет. Только пусть проводом его к себе привяжет. Он в штабе живой нуженI
На том и порешили. Ползком, когда не светили прожектора и ракеты, подобрались к плотику. Привязали к плахам Павлова. Закрепили в головах пустой термос - в него Гулам уложил снятую со всех одежду. Чекин привязал немца куском провода за шею, другой конец закрепил вокруг своей груди.
Потухли прожектора. После них ночь кажется особенно темной. Гулам и Чекин вошли в воду и как бы растворились в густой темноте.
Я вернулся к своим. На душе тревожно. С этой минуты я один отвечаю за жизнь оставшихся со мной бойцов. Только сейчас я в полной мepe понял, какая это тяжелая ноша - одному отвечать за жизни многих людей! И нет рядом друга Вити Павлова, нет верного и отважного товарища Гулама Мирзы. Предаваясь невеселым размышлениям, я присел в пулеметной ячейке. Возле меня присел Лузгин, мой земляк-ростовчанин. Его призвали на срочную службу весной сорокового года, а война застала недалеко от границы, где стоял тогда 54-й стрелковый полк. Ему довелось участвовать во многих боях, но он ни разу не был ранен. Его считают отчаянным парнем, сорвиголовой. Он никогда не унывает, остер на язык, подвижен и ловок.
- Ничего, товарищ лейтенант, не беспокойтесь! Гулам доставит командира в госпиталь, обязательно доставит! Он ведь все может, наш «маковый росинка»!
Я у него в отделении еще до войны служил.
Лузгин долго говорил о Гуламе, о его мужестве, доброте и силе.
- А за нас не тревожьтесь, командир. Мы свой долг знаем и выполним. Мы ведь понимаем, как вам трудно с нами, ведь вы летчик, а там у вас, в авиации, все по-другому. До армии я занимался в аэроклубе, даже успел самостоятельно вылететь на У-2, а летчиком так и не стал. Направили в пехоту. Думал отслужить срочную и поступать в летную школу, а тут война - теперь уж не до этого. А вас в воздушном бою ранили? Расскажите, как это произошло? И вообще об авиации - ведь в душе я тоже летчик!
Я начал рассказывать о себе, о воздушных боях, о своих прежних друзьях-летчиках. Постепенно увлекся и проговорил до рассвета. Тревога не возникала. Ночь прошла, как обычно. Судя по этому, стало ясно, что Гуламу и Чекину удалось переправиться незамеченными. Это немного успокоило. Ну, а что день грядущий нам готовит? - Поживем - увидим!..
А день грядущий уготовил нам четыре налета пикировщиков и непрерывный минометный обстрел с флангов. Пикировщиков отгоняли наши «яки», по минометам из-за Дона била наша артиллерия, но, как видно, без корректировки огня толку от нее было мало. У нас погибло пять человек. Были и раненые. Убитых похоронили ночью в одной, братской могиле, вырытой в дне самого глубокого окопа, почти у начала крутого оврага. Не было речей, не было салюта. Все прошло в тишине, только чуть слышно шелестел песок, слетая с лопат в неглубокую могилу. Пластмассовые пистоны с именами и адресами погибших я уложил в задний карман брюк, надеясь передать их при случае в штаб полка. Я не спал уже двое суток. Голова тяжелая. Веки свинцовой тяжестью закрывают глаза. В ушах шум. Лузгин не отходит от меня ни на шаг. Уговаривает хоть немного поспать. Я, наконец, соглашаюсь и ложусь на песчаное дно окопа возле трофейного пулемета. Но сон не идет! То вижу смеющегося Гулама, то всегда хмурого, сосредоточенного атлета Чекина, то мертвенно бледное лицо друга Вити Павлова. Нет, сон не получается! Перед рассветом подошел ко мне старшина Гарибян. Это небольшого роста, очень аккуратный, чем-то похожий на девушку, с громадными влажными, слегка на- выкате глазами, человек. Он заведовал хозяйством батальона и переправился с нами через Дон, не получив ни царапины. Здесь, на плацдарме, он собрал все продукты, которые удалось переправить в термосах, карманах и на плотиках. Все сосчитал, разделил и установил норму на каждого. В самом ближнем к реке ходе сообщения выкопал колодец  - вода была близко и с ней мы не имели затруднений. Он был идеальный хозяин в батальоне, но боя не выносил - лежал вниз лицом, закрывая маленькую лысеющую голову сухонькими, с восковыми пальцами руками. Легко тронул мое плечо. Слышу шепот: «Товарищ лейтенант, вы покушайте, ведь уже больше суток не ели,  я же видел! Вот,  у меня лишняя банка тушенки осталась - нечетная. Кушайте, пожалуйста! А то ведь с голода и ослабнуть можно, а вам нельзя! Вы командир!».
Запах тушенки едва не поверг меня в обморок. Не рассуждая, я принялся за ржаной армейский сухарь и говяжью тушенку с гречневой кашей. До сих пор я не знаю еды вкуснее того ржаного сухаря и той тушенки с гречневой кашей.
Бойцы исправляют разбитые окопы, углубляются в сырую землю. Саперные лопатки не знают покоя. Каждый понимает, что только земля - наша единственная защита, что только наш, поистине титанический труд сохранит наши жизни и обеспечит выполнение поставленной задачи.
Перед рассветом в окопе появились Гулам и Чекин. Они возникли передо мной неожиданного и неслышно, будто материализовались из ночного мрака. Они оба хорошо плавали, даже наши дозорные не засекли их появления на берегу.
- Здравствуйте, товарищ капитан! - обращается ко мне Гулам. - Ваше задание выполнил. Докладывает старшина Гулам Мирза Асад Оглы.
- Погоди, Гулам, ты что-то напутал. Или перекупался? Какой я тебе капитан и какой ты старшина?! Я лейтенант, а ты, насколько я знаю, - сержант!
- Да нет же, капитан! Я доложил командиру полка о наших делах и о вас. Он при мне приказал начальнику штаба назначить вас командиром первого батальона с присвоением звания «капитан». Мне присвоено звание «старшина», а Чекин стал сержантом! Поздравляем вас, капитан!
Весть о присвоении нам новых званий моментально облетела бойцов и нас сердечно поздравил весь «батальон».
- Павлова я сдал в медсанбат,  сам проводил до госпиталя. Утром его на самолете отправили в тыл. У него плохо дело. Ноги почти до колен почернели. В сознание пришел только раз - когда от плотика отвязывали. Меня узнал. Спросил - где мы сейчас? - Я сказал. Тогда он вас вспомнил. Спрашивает - а как Леша? Ну, я сказал, что с вами все в порядке. - Ты береги его, Гулам, - ему здесь трудно, он ведь летчик!
Виктор говорил очень тихо, но я все расслышал.
- А пленному в штабе обрадовались, как невесте, маковый росинка! Командир полка обещал орденами нас наградить за этого немца.
Гулам с Чекиным прибуксировали два термоса с консервами и медикаментами, состоящими, правда, только из йода и индивидуальных пакетов. И на том спасибо! Гулам раздобыл мне, себе и Чекину новенькие знаки различия  - мне по четыре кубика в петлицы, себе и Чекину треугольнички. Утром сам снял мои старые лейтенантские кубари и приколол новые, капитанские. Меня удивило, что из штаба мне не прислали никакой бумаги. Ну, приказа или там инструкции о дальнейшей нашей деятельности. На словах Гуламу приказано передать, чтобы вылазок больше не предпринимать. Главное - удержаться на плацдарме и не покидать его ни при каких обстоятельствах. Стоять насмерть! Еще командир сказал, что когда наше сидение здесь кончится, то я пойму сам.  Да-да, так и сказал - он сам поймет и без приказа! Ясно? Мне, например, ничего пока не ясно. Забегая вперед, хочу сказать, что лейтенант Виктор Сергеевич Павлов остался жив. Ему ампутировали ноги сначала по колени, а потом гангрена пошла дальше. Ноги несколько раз «подрезали» и, наконец, удалили по самый пах. Потом наступило выздоровление. Еще когда я лежал с ним в госпитале, мы разговорились, кто откуда родом, и сказал, что живет в Саратове на улице Бабушкин взвоз, дом 17, квартира тоже 17. Потом я забыл его довоенный адрес, не до него было, А в 1946 году мне довелось быть в Саратове по служебным делам. Проходя по одной из улиц, я вдруг увидел табличку на доме - «Ул. Бабушкин взвоз». Меня будто огнем обожгло. Где, ну где я слышал такое смешное название улицы? И вдруг вспомнил. Да, именно так - улица Бабушкин взвоз, дом 17, квартира тоже 17. Адрес Виктора Павлова! Я немного спустился по улице в сторону Волги - и вот он, дом 17. Большой, старинный, из потемневшего кирпича дом.
Я разволновался. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Во рту пересохло, А вот и квартира № 17. Долго не решаюсь нажать кнопку звонка. Ну что я им скажу - тем, кто сейчас живет в этой квартире? Кто я для них? О том, что Виктор жив и живет именно здесь, я, конечно, и не надеялся. Было воскресенье. На мой робкий звонок за дверью послышались шаги, дверь открылась - и я увидел очень миловидную молодую женщину,
- Вам кого?
- Простите, пожалуйста, но по этому адресу до войны проживал здесь Павлов, Виктор Сергеевич. Мы были друзьями на фронте. Не сможете ли вы сказать что-нибудь о его судьбе?
Женщина улыбнулась, блеснув ровными крупными зубами.
- Могу сказать что-нибудь о его судьбе. Он мой муж, сейчас сидит за столом и читает газету. Заходите!
- Вера, кто там? - послышался голос. У меня от этого голоса едва не прервалось дыхание. Я отстранил женщину и бросился в квартиру. И онемел. За столом, с газетой в руках сидел Виктор! Чисто выбрит, причесан, заметно пополневший. На нем матросская тельняшка с закатанными рукавами. Рядом со стулом стоит коляска на велосипедных колесах с рычагами ручного привода. Я замер перед ним, с жадностью и радостью вглядываясь в лицо вновь обретенного друга.
Виктор узнал меня. Побледнел. Глаза подернулись влагой. Долгую минуту мы молча смотрели друг на друга, Потом я повис на его шее. Он обнимал меня, и мы долго не могли сказать ни слова. Жена Виктора стояла в дверях, побледневшая и взволнованная. Виктор повернулся к ней.
- Вepа! Это же Лёша, ну тот самый Леша из-под Коротояка, летчик, - я же тебе рассказывал!
Лев ЛОБАНОВ.
(Продолжение
в следующих номерах).